— Хочу кое-что тебе показать?
— Что-то на грани сексуального домогательства?
— На грани? Я плохо стараюсь…
— Хочу кое-что тебе показать?
— Что-то на грани сексуального домогательства?
— На грани? Я плохо стараюсь…
— Пацан вот-вот совершит первое убийство.
— Без обид, но раз ты всё знаешь — скачи тогда в прошлое и убей его ребёнком. Даже так — скачи ещё дальше и убей Гитлера!
— Моё устройство для перемещений может сбоить на дальних перебросах. У меня два заряда: один в эту сторону, второй в обратную.
— Что ж... Сценарий писали на коленке.
— Вас, похоже, злит моё везение, а я думала мы друзья.
— Сомневаюсь, что вы могли так ошибиться.
— Ты что, не понимаешь, какая это для тебя честь? Не понимаешь, какой я здесь важный человек?
— Прекрасно понимаю, — ответила Катарина. — Ты — маленький мальчик в кожаных шортах, который ходит в магазин за перьями для авторучки Фюрера. Возможно ли это недооценивать?
— Что мы делаем..? Зачем..?
— Мы ищем тропу. Девчонка здесь не зря остановилась. Должна быть тропа. Мы ходим зигзагами, чтобы выйти на неё.
— Ах, так мы зигза-агами, оказывается, ходим! А я думал, мы просто кружим на месте.
— Да помолчите Вы! Мы правильно идём.
— Интересно, куда мы идём… Правильно.
Есть такая штука, как «патриотизм», означающая, как правило, приблизительно то, что навозную кучу посреди родного огорода предписано любить на разрыв аорты, в то время как клумба с георгинами во дворе соседа ничего, кроме гадливого омерзения, вызывать не должна.
— Как вы сегодня поздно, — сказала она. — Только что встали?
— День уж очень славный. Захотелось полежать в постели и помечтать о том, как хорошо на улице.
Недавно у нее был день рождения, ей исполнилось тринадцать, и с тех пор она полагала, что сарказм — высшее проявление изощренного ума.
— Я учусь и развиваюсь, — она не опускала глаз. — Я уже не плачу в уголке. Отплакала своё. Этот этап пройден.
— Нет, ты себя обманываешь. У тебя многое еще впереди. И сарказм не защитит тебя от этого. Особенно, если он искусственный и плохо скопированный.