Плакать перестанешь, а от имени все равно будешь вздрагивать.

Э-э-й, стража! Вот что, ребят… Отрубите-ка ему голову — тунеядец…

А жизнь-то, она такая — оглянуться не успеешь, как ни девкам, ни друзьям не нужен, а своего ничего не нажил.

Но особенно ее ставило в тупик то, что оказалось возможным жить совсем рядом с кем-то даже без намека на ощущение близости — во всяком случае без того, что всегда представлялось ей близостью. Они жили, ели, спали вместе, у них были шутки, всем другим непонятные, они знали друг друга вплоть до нижнего белья, однако это порождало только системы поведения, а не бесценное единство откликов.

— Когда поженимся, будем танцевать? Я нахожу танец милой забавой. Негоже, как ты, мысли таить...

— Зато ты всегда мысли выдаёшь. Зачем ведёшь ты, коль должен вести я. Танцевать захочу — так поведу на танец. От чего меня к тому всегда понуждают? Что проку, если сознаюсь в том, что думаю о тебе с пробуждения? И что от того с утра дела валятся из рук, и голова совсем не тем забита. Столь ли необходимо тебе узнать, что я испытываю страх лишь тогда, когда тебя нет рядом? От того я у твоего дома прежде всех других, я боюсь за тебя. И да, на нашей свадьбе я спляшу с тобой танец.