Здесь когда-то малина была,
А теперь всё репей да крапива.
Рядом дева жила и пила
По-гусарски легко и красиво.
Нынче где эта дева? Бог весть.
Стал репеистей мир и крапивней.
Говорят, что закон такой есть -
Называется он энтропией.
Я согласен с законом вполне,
И объемся на рынке черешней.
Может, в том испытание мне,
Чтобы помнить, и всё безутешней.
Топчут люди репей наяву,
Забежав за крапиву по делу.
Но пока я на свете живу,
Вижу ясно малину и деву.
Лист календарный, горсть монет,
Сонет — мой быт стал проще, строже.
А что на свете счастья нет -
Так и покоя с волей тоже.
Смотря, как вьюжит между стен,
Гоня к весне воображенье.
Нет в нашей жизни перемен,
Но в мире есть преображенье,
И я ему сподвижник вновь:
Все меньше свет в душе, как в сутках,
И осторожная любовь,
Что вся в уме, а не в поступках,
Но потому и стоит жить -
С округой составляя братство:
Тужа, блажить, спеша, кружить,
Преображаясь, повторяться...
«Ты извини, но мне пока нельзя», -
Она сказала. Села. Закурила,
Разглядывая комнату мою.
«А дома-то не хватятся тебя?» -
«Муж пьян и дрыхнет. И ребёнок спит...» -
«Понятно. Раздевайся и ложись». -
«Давно один живёшь?» — «Один — давно». -
«Соседей много? — «Да. И все мои.
Так ты ложишься?» — «Я предупредила». -
«Ложись, я помню». — «Ладно. Отвернись».
Я встал к окну и лоб упёр в стекло.
Не для того, чтоб остудить его -
Я был спокоен.
Просто так был ближе
Безмолвный город, спящий тихим сном
В дешёвых бусах лампочек, в порезах
Каких-то лозунгов и транспарантов,
В дожде, во влажной бледности снегов,
Покрывшей крыши, крыши, крыши, крыши -
И всё, что между ними и под ними
Со мною было.
Было и прошло...
А в комнате остался от меня
Мой слух, впивавший шорохи белья,
И вверх и вниз ползущего по телу,
Дрожащее дыхание её
И скрип паркета, и шажки босые,
И краткий выдох старенькой тахты -
Тогда разделся быстренько и я,
Не оборачиваясь почему-то.
Вжал кнопку в основанье ночника
И влез в постель. Не глядя на неё.
«Я закурю, не возражаешь?» — «Нет». -
Сказал, давясь и зажигая спичку,
Ругнулся про себя от серной вони
И на мгновенье замер, вдруг увидев
Глаза, в которых пламя, стыд и слёзы.
Но вот она отправила окурок
На дно пустой бутылки из-под пива,
Какую вместо пепельницы дал,
Привстала и сказала с хрипотцой:
«Мне надо выйти. Дай мне свой халат».
Халатов отродясь я не имел.
И дал ей кимоно для карате.
Вошла.
Прикрыла дверь.
И прошептала:
«Нет, мне ещё нельзя. Не обижайся...»
Привстав на локте, я расхохотался
В насупленной квартирной немоте:
Передо мной стоял мальчишка-воин!
Ночь сделала четырнадцатилетним
Её тысячелетнее лицо.
Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Где-то на краю моих скитаний,
Где-то в глубине моей души,
На перроне встреч и расставаний
Растерялись все мои мечты.
Где-то на краю печальных истин,
Где-то в глубине хрустальных грёз
Я ещё надеюсь на спасенье
Посылая всем сигналы SOS.
Не поможет вам ни бесчестье, ни измена или отъезд в дальние страны. Вам придется себя убить.
These are the wonders of the younger.
Why we just leave it all behind
And I wonder
How we can all go back
Right now.
Маяк серебристым свеченьем
Выхватывал сердцебиение
Существ, ощущавших свободу,
Им было плевать на погоду.
Земля уходила под воду
Согласно законам природы,
Жильцы интегральной планеты
Смотрели сквозь пальцы на это.
Cлайд с цитатой