В голове моей ребенок. Он собрал в себя, чудак, человечность и жестокость, дар небес и дар времен.
Но ты вернешься, время обманув, любить свой одинокий людный город, любить свою незрячую страну.
В голове моей ребенок. Он собрал в себя, чудак, человечность и жестокость, дар небес и дар времен.
Но ты вернешься, время обманув, любить свой одинокий людный город, любить свою незрячую страну.
Ты помнишь пушистое белое время?
Твой певческий мир был пока что не создан,
ты ранней душою тянулся за всеми.
Ты помнишь, как мама баюкала звезды?
Опоздает письмо. Время сложится в лед и застынет, превратится в итог и исток, в бесконечный вокзал, на который надышит слежавшийся к вечеру иней: Опоздали стихи. Опоздали. И ты опоздал.
И вы ее надежды не оспорите, вы не поймете, что там позади — за этими ажурными предплечьями, исписанными строчками стихов, за этой горькой верой в человечество и в человечность поздних женихов.
А потом, в недалёком будущем, когда он вырастет, то посмотрит на своего сына, обегающего все дары цивилизации с обычной палкой наперевес, чтобы добраться до заветной речки, и поймёт простую вещь. Времена меняются. Но как бы они не менялись, что бы не происходило вокруг, дети всегда остаются детьми.
Света и лиц, и речей слишком много, Господи, Господи, я — тишина. Слышишь, во мне протяженно и долго медленно гибнут слова.
Он заваривал чай из звезд и ругал повседневщину, рисовал в траве портрет из своих следов, говорят, он любил горожанку, простую женщину, и вписал ее в вечность посредством обычных слов.