Я многого не стала понимать.
Встречалась с N — он непривычно тощий
Он говорит по телефону с тёщей
И странно: эта тёща мне не мать.
Я многого не стала понимать.
Встречалась с N — он непривычно тощий
Он говорит по телефону с тёщей
И странно: эта тёща мне не мать.
Рассчитай меня, Миша. Ночь, как чулок с бедра,
Оседает с высоток, чтобы свернуться гущей
В чашке кофе у девушки, раз в три минуты лгущей
Бармену за стойкой, что ей пора,
И, как правило, остающейся до утра.
И они никогда не осуществляют встреч –
А на сэкономленные отапливают полмира.
Ему скопленной нежностью плавить льды, насыпать холмы,
Двигать антициклоны и прекращать осадки.
Ей на вырученную страсть, как киту-касатке,
Уводить остальных от скал, китобоев, тьмы.
Обрушится с уставших плеч скала:
меня отпустит прошлых жизней плен.
Мне перестанут сниться зеркала,
и призраки, и лабиринты стен...
просыпайся, сердце: трудись, отлынивай,
не рассказывай об одном:
что было за имя в той плошке глиняной,
перевернутой кверху дном.
Тому, что молчанье речь,
расстояние лучший врач,
Того, чего не имеешь – не потерять,
что имеешь – не уберечь.
Так что обналичь и потрать свою жизнь до последней старости,
Проживи поскорее прочь.
Что за имена у нас бились в височной доле, почему мы их вслух не произносили?
Сколько мы изучили боли, так ничего не узнав о силе?
Видишь — после тебя остаётся пустошь
В каждой глазнице, и наступает тишь.
«Я-то всё жду, когда ты меня отпустишь.
Я-то всё жду, когда ты меня простишь».
Все эпилоги — ложь. Все дороги — прах.
Бог одинок и, похоже, серьёзно болен.
Город отчаялся, и со своих колоколен
Он распевает гимн об иных мирах.