Вера Полозкова

Я многого не стала понимать.

Встречалась с N — он непривычно тощий

Он говорит по телефону с тёщей

И странно: эта тёща мне не мать.

Рассчитай меня, Миша. Ночь, как чулок с бедра,

Оседает с высоток, чтобы свернуться гущей

В чашке кофе у девушки, раз в три минуты лгущей

Бармену за стойкой, что ей пора,

И, как правило, остающейся до утра.

И они никогда не осуществляют встреч –

А на сэкономленные отапливают полмира.

Ему скопленной нежностью плавить льды, насыпать холмы,

Двигать антициклоны и прекращать осадки.

Ей на вырученную страсть, как киту-касатке,

Уводить остальных от скал, китобоев, тьмы.

Обрушится с уставших плеч скала:

меня отпустит прошлых жизней плен.

Мне перестанут сниться зеркала,

и призраки, и лабиринты стен...

просыпайся, сердце: трудись, отлынивай,

не рассказывай об одном:

что было за имя в той плошке глиняной,

перевернутой кверху дном.

Тому, что молчанье речь,

расстояние лучший врач,

Того, чего не имеешь – не потерять,

что имеешь – не уберечь.

Так что обналичь и потрать свою жизнь до последней старости,

Проживи поскорее прочь.

Что за имена у нас бились в височной доле, почему мы их вслух не произносили?

Сколько мы изучили боли, так ничего не узнав о силе?

Видишь — после тебя остаётся пустошь

В каждой глазнице, и наступает тишь.

«Я-то всё жду, когда ты меня отпустишь.

Я-то всё жду, когда ты меня простишь».

Все эпилоги — ложь. Все дороги — прах.

Бог одинок и, похоже, серьёзно болен.

Город отчаялся, и со своих колоколен

Он распевает гимн об иных мирах.

И я уже в общем знаю, чего я стою,

Плевать, что никто не даст мне такой цены.