Вера Полозкова

Это больше не жизнь, констатирует Грейс, поскольку товаровед:

Безнадежно утрачивается форма, фактура, цвет;

Ни досады от поражений, ни удовольствия от побед.

Ты куда ушел-то, кретин, у тебя же сахарный диабет.

Кто готовит тебе обед?

Грейси продает его синтезатор – навряд ли этим его задев или отомстив.

Начинает помногу пить, совершенно себя забросив и распустив.

Все сидит на крыльце у двери, как бессловесный большой мастиф,

Ждет, когда возвратится Стив.

Он и вправду приходит как-то – приносит выпечки и вина.

Смотрит ласково, шутит, мол, ну кого это ты тут прячешь в шкафу, жена?

Грейс кидается прибираться и мыть бокалы, вся напряженная, как струна.

А потом начинает плакать – скажи, она у тебя красива? Она стройна?

Почему вы вместе, а я одна?..

Я во сне даже роюсь в папках твоих компьютерных,

Озверело пытаясь выяснить с кем ты спишь...

... Ты мне снишься в слепяще белой пустой гостинице,

Непохожим, задолго, видимо, до меня;...

Мы, наверное, никогда больше не расстанемся,

Если я вдруг однажды когда-нибудь не проснусь...

Всех навыков – целоваться и алфавит.

Не спится. Помаюсь. Яблочко погрызу.

Он тянет чуть-чуть, покалывает, фонит –

Особенно к непогоде или в грозу.

Ночь звякнет браслетом, пряжечкой на ремне.

Обнимет, фонарным светом лизнет тоска.

Он спит – у его виска,

Тоньше волоска,

Скользит тревога не обо мне.

звонит ближе к полвторому, подобен грому

телефон нащупываешь сквозь дрему,

и снова он тебе про ерему,

а ты ему про фому.

сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь.

хлещет дешевый херес.

городит ересь.

и все твои бесы рвутся наружу через

отверстия в трубке, строго по одному.

«диски твои вчера на глаза попались.

пылищи, наверно, с палец.

там тот испанец

и сборники. кстати, помнишь, мы просыпались,

и ты мне все время пела старинный блюз?

такой – уа-па-па… ну да, у меня нет слуха».

вода, если плакать лежа, щекочет ухо.

и падает вниз, о ткань ударяясь глухо.

«давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь».

бетонная жизнь становится сразу хрупкой,

расходится рябью, трескается скорлупкой,

когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой,

послушаешь, как он дышит и как он врет –

казалось бы, столько лет, а точны прицелы.

скажите спасибо, что остаетесь целы.

а блюз этот был, наверно, старушки эллы

за сорок дремучий год.