Семимиллионный город не станет меньше,
если один человек из него уехал.
Но вот один человек из него уехал,
и город огромный вымер и опустел...
Семимиллионный город не станет меньше,
если один человек из него уехал.
Но вот один человек из него уехал,
и город огромный вымер и опустел...
Мы вместе умирали много раз перед рассветом.
Я вспоминаю, что запомнил — имя, губы и смех в глазах,
воздушность платья, лето...
И сладкое тепло её груди,
и это расстоянье меж сосков,
измеренное сотней долгих поцелуев,
а меж зрачков — биенье сердца и две слезы.
Я так люблю её. До самой глубины глубин.
И до последних взмахов крыла над пропастью,
когда душа и плоть едины.
И плоть уже не плоть.
И не душа — душа.
Жизнь так нелепа без любви. Я понял это.
И я люблю ее жестокость, нежность... И чистоту!
Той ночи не хватает. Пусто.
А голос скрипки летит ко мне сквозь темноту.
Вся кровь моя отравлена тоской.
Повсюду хмурый сумрак.
Бессонница прокурена насквозь.
Печальная постель.
И я теперь другой...
И вот я снова заставляю руку писать
и спорить с тишиной.
Ты знаешь, с наступленьем темноты
пытаюсь я прикидывать на глаз,
отсчитывая горе от версты́,
пространство, разделяющее нас.
И цифры как-то сходятся в слова,
откуда приближаются к тебе
смятенье, исходящее от А,
надежда, исходящая от Б.
Два путника, зажав по фонарю,
одновременно движутся во тьме,
разлуку умножая на зарю,
хотя бы и не встретившись в уме.
Летело время к синим небесам,
Сбивались в стаи дни, недели...
Мы так хотели верить чудесам,
И звезды лишь для нас двоих горели!
Но наше счастье позабыло путь назад,
Ждут впереди дожди и снежные метели.
Как много не успел тебе тогда сказать,
А нынче поздно, мы на разных параллелях.
Ты знаешь, я теперь пытаюсь рисовать…
Карандашом, словами, даже акварелью,
А впрочем, это просто способ убежать,
Погоня за недостижимой целью…
Ты ничего не знаешь о пустоте, Вик. Ты мужчина, и ты работаешь. Мужчины работают, а женщины сидят дома и слушают, как снаружи воет ветер. Иногда кажется, что он воет внутри, понимаешь?
Летело время к синим небесам,
Сбивались в стаи дни, недели...
Мы так хотели верить чудесам,
И звезды лишь для нас двоих горели!
Но наше счастье позабыло путь назад,
Ждут впереди дожди и снежные метели.
Как много не успел тебе тогда сказать,
А нынче поздно, мы на разных параллелях.
Ты знаешь, я теперь пытаюсь рисовать…
Карандашом, словами, даже акварелью,
А впрочем, это просто способ убежать,
Погоня за недостижимой целью…
Тихо. Сумерки. Бабье лето.
Четкий,
частый,
щемящий звук -
будто дерево рубят где-то.
Я засыпаю под этот звук.
Сон происходит в минувшем веке.
Звук этот слышится век назад.
Ходят веселые дровосеки,
рубят,
рубят
вишневый сад.
У них особые на то виды.
Им смешны витающие в облаках.
Они аккуратны.
Они деловиты.
У них подковки на сапогах.
Они идут, приминая травы.
Они топорами облечены.
Я знаю -
они, дровосеки, правы.
Эти деревья обречены.
Но птица вскрикнула,
ветка хрустнула,
и в медленном угасанье дня
что-то вдруг старомодно грустное,
как дождь, пронизывает меня.
Ну, полно, мне-то что быть в обиде!
Я посторонний. Я ни при чем.
Рубите вишневый сад!
Рубите!
Он исторически обречен.
Вздор — сантименты! Они тут лишни.
А ну, еще разик! Еще разок!
... И снова снятся мне
вишни, вишни,
красный-красный вишневый сок.
Нигде нет вечно светлых дней,
Везде тоска, везде истома,
И жизнь для памяти моей -
Листки истертого альбома.
Разгул — с отравленным вином,
Любовь — с поддельными цветами,
Веселье — с золотым ярмом,
И лесть — с змеиными устами...
Кстати, внутри без тебя будет мучительно пусто,
Но у меня сердце большое, яркое,
Оно просто немного потускнет...
Было как-то глухо внутри, словно бы огромный оркестр старательно играл на различных инструментах, но не воспроизводил ни звука.
По дороге, где иду,
На склонах гор
Тихо-тихо шелестит бамбук...
Но в разлуке с милою женой
Тяжело на сердце у меня!..