— Вы правда читаете эту книгу?
— Нет. Я положил её здесь, чтобы идиоты, вроде тебя, думали, что я умный.
— Наверное.
— Вы правда читаете эту книгу?
— Нет. Я положил её здесь, чтобы идиоты, вроде тебя, думали, что я умный.
— Наверное.
Книжечку написать — это, братец, не карман в трамвае вырезать, иной раз перед её выходом завещание писать приходится...
Разве можно придумать объект совершеннее, чем бумажная книга? Все эти кусочки бумаги — такие разные, гладкие или шершавые, под кончиками твоих пальцев. Край страницы, прижатый большим пальцем, когда так не терпится перейти к новой главе. То, как твоя закладка — причудливая, скромная, картонка, конфетный фантик — движется сквозь толщу повествования, отмечая, насколько ты преуспел, дальше и дальше всякий раз, когда закрываешь книгу.
Так любопытно, чем кончается рассказ,
И оторвать уже непросто своих глаз.
Но обрываются в конце главы слова
Последней строчкой — «А теперь бежать пора!».
Последние слова умирающего… и он жаждет поведать тебе кое-что сенсационное! Запомни этот прием! После такого никто книгу не бросит! Никто!
Никогда у меня не бывало так, чтобы я описывала одного человека под видом другого. Это не литература, а ролевые игры.
Мне кажется, — прибавила она после долгого молчания, не выпуская из рук кочерги, — что только тот, кто никогда не страдал и не знает, что такое страдания, любит читать о них. Если бы я умела писать, я написала бы веселую книгу, такую, чтобы люди, читая ее, смеялись.
— Так, — говорю, — всегда и получается. Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи. Так было с Достоевским, с Есениным... Так будет с Пастернаком. Опомнятся — начнут искать личные вещи Солженицына...