Где Шуренберг, *** вашу мать! Бля*ь! Найти! Арестовать, сука! Где отпечатки, жована крот! Расстреляю, нахер, ***асы! Козлы вонючие, бля*ь!
— Шур, а я ведь на третьем месяце.
— От меня?
— Нет, от Гитлера! С ума сошел!
— Счастье ты мое, розовощекое. Любовь ты моя, сисястенькая!
— Господа, он ведь галимый шпион!..
— Вы перед тем, как изменой Родине стремать, улики подтянули?
— К сожалению, прямых улик нет.
— Тогда фильтруйте базар! Иначе вам грозит интимная эпиляция и резкое смягчение стула.
Каково это — быть отверженным? Быть наказанным не за преступление, а за потенциальную возможность его совершить?
С пылающим лицом стоял он в темном углу, страдая из-за вас, белокурые, жизнелюбивые счастливцы, и потом, одинокий, ушел к себе. Кому-нибудь следовало бы теперь прийти! Ингеборг следовало бы прийти, заметить, что он ушел, тайком прокрасться за ним и, положив руку ему на плечо, сказать: «Пойдем к нам! Развеселись! Я люблю тебя!..» Но она не пришла.
Висит на стенке у меня на гвоздике, как встарь,
Напоминая детства дни, бумажный календарь.
Страниц оторванных листки не вклеить в жизнь назад…
Так много черных чисел в них, так мало красных дат.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
Cлайд с цитатой