О, как мы были глупы! Но ведь мы были молоды, а молодость на всё надеется и во всё верит.
— Верь, — сказала она. — Все пройдет. Даже если очень плохо — это когда-нибудь кончится. Ничто на свете не вечно.
О, как мы были глупы! Но ведь мы были молоды, а молодость на всё надеется и во всё верит.
— Верь, — сказала она. — Все пройдет. Даже если очень плохо — это когда-нибудь кончится. Ничто на свете не вечно.
Благословенная природа устроила так, что ртуть в термометре человеческой души, упав ниже определенной точки, снова начинает подниматься. Возникает надежда, а вместе с надеждой и бодрость, и человек снова получает способность помогать самому себе, если еще можно помочь.
В моем незнаньи — так много веры
В расцвет весенних грядущих дней,
Мои надежды, мои химеры,
Тем ярче светят, чем мрак темней.
Так бывает всегда: можно прожить полжизни и не знать, на что ты способен, — а ведь способность-то всегда при тебе и ждёт только случая, чтобы проявиться.
— Я ангел, я пойму, когда мои крылья вернутся.
— А до тех пор что? Ты такой же смертный, как и я? Разве нет?
— Ну, наверное, ты права. Если бы я умер прямо сейчас, я не уверен, что попал бы в рай.
— В таком случае, для меня точно никакой надежды нет.
— Вот здесь-то и надо верить, Шарлотта. Проявить надежду в безнадежные времена.
— Но вера... Ангел ты или нет, мне кажется ты абсолютно ничего не знаешь, как и я. Может, мы с тобой не такие уж и разные.
Позднее я поняла, что в этом переменчивом мире вера и надежда связаны и неразделимы как канат и якорь. Веру нельзя подвергать сомнению. В ней нужно жить.
В наступившей всеобъемлющей тишине я перестаю обжигаться словами чужими.
Во мне есть музыка.
Во мне есть Я.
Размашистым почерком пишут родные.
Все вернется к началу.
В бескрайний момент.
Оттуда есть выбор, где просыпаться.
Слышишь ты музыку?
Слышишь свой свет?
Этого хватит, чтоб вновь улыбаться.
Mais c’est a ceux
Qui se levent
Qu’on somme «d’espoir»
Dont on dit qu’ils saignent
Sans un aurevoir, de croire