Доигрался? Ветрогон ты этакий!
Толпа может простить что угодно и кого угодно, только не человека, способного оставаться самим собой под напором её презрительных насмешек.
Доигрался? Ветрогон ты этакий!
Толпа может простить что угодно и кого угодно, только не человека, способного оставаться самим собой под напором её презрительных насмешек.
– Мне нравится твое гибкое тело, похоже, я уже тебе говорил об этом?
– Что?
– Я сказал...
– Я слышала, что ты сказал, и уверяю, что столь банальное клише не заслуживает особой реакции. Я хочу сказать, было бы великим облегчением для мира, если бы ты вернулся в материнскую утробу.
— Ай, а, ай, ай...
— Ты сильно ушиблась?
— Конечно, что за вопрос?
— А-ха-ха-ха-ха!
— Ты смеешься?
— Ха-ха-ха, ох, до меня дошло — человек упал — нужно смеяться. Ах-ха-ха-хах. А ты не обманываешь меня, ты сильно ударилась? Сильно ударилась, ах-ха-ха-х, сильно ударила-аха-ха-сь, ах-ха-ха-х. Ну хорошо, ты меня научила, теперь пойдем, я помогу.
— Почему сэр Гвиздо покидает нас?
— Он сказал, что мы все погибнем.
— Всё это полная чушь!
— Хм... может, он всё-таки прав?
— Ничего он не прав! Вы самый сильный! Сильнее, чем рыцарь Готик!
— Гвиздо говорит, что жизнь не волшебная сказка.
— Да что он знает, этот сэр Гвиздо! И вообще, кто он такой, Гвиздо? Лорд Зануда и Брюзга? Сэр Старый Хрыч? Господин Волдырь-на-Пятке?
— Он был моим другом.
Вот вы сказали о Страшном суде. Позвольте мне почтительно посмеяться над этим. Я жду его бестрепетно, ведь я изведал кое-что страшнее: суд человеческий.
Насмехаясь над Богом, ты ставишь себя в положение младенца, иронизирующего над материнской грудью.