Илья Варламов

Вы знаете, я иногда хожу с мэрами и губернаторами по городу. Гуляю с разными чиновниками и я вижу, как меняются их лица. Оказывается, неудобно... Оказывается, нельзя перейти дорогу... Они идут такие, там свита бегает, все такие весёлые, все идут, потеют. И за ними машины едут, чтобы быстрее мэр впрыгнул в эту кондиционированную машину — и всё! И забыл это как страшный сон. Потому что города, которые вы делаете, это действительно страшный сон!

Другие цитаты по теме

В мире накоплен огромный опыт, как делать города безопасными, как снижать смертность на дорогах! Посмотрите, как разные страны действительно достигают очень низкой смертности на дорогах. И посмотрите на нашу ужасающую статистику. И посмотрите на те ошибки, которые допускали они и которые они сейчас исправляют. Те решения, которые предлагают у нас различные общественники, ГИБДД-шники и чиновники, это те ошибки, которые 60-70 лет назад совершали европейские и американские города. Те ошибки, которые сегодня очень дорого и больно исправляют. Мы не то что наступаем на старые грабли, мы прыгаем по этим граблям! Пригласите хоть одного эксперта, хоть одного человека, который понимает что делать? Почему слово предоставляют хрен пойми кому с какими-то странными идеями! Ладно бы они были странные, это очень опасные идеи! Потому что результатом реализации этих идей будут смерти на дорогах!

Вроде бы шестой этаж, но вид на сонный город открывается приличный: кругом огни, огни, огни, даже река, видимая отсюда, заполняется ими: маленькими и большими, яркими и слабыми. И на небе огни, уже звездные.

Безопасность — мой злейший враг. Она усыпляет мои рефлексы и мою инициативу.

Городской смог как чародей меняет людей,

Неутолимый голод не щадит ни отцов, ни детей.

Город, где пара нулей не делают погоду

Где в порядке вещей друг-друга не видеть по году.

И, походу, лучше с самого начала

Вырезать и спрятать сердце, чтобы не мешало.

Города похожи на женщин, у каждого есть свой собственный особый запах.

Порой у Оливии возникало осознание того, с каким отчаянным упорством каждый человек на свете стремится обрести желаемое. Для большинства это — чувство безопасности, защищенности в том океане ужаса, в который все больше и больше превращается наша жизнь. Люди полагают, что любовь может дать им это, и возможно, так оно и бывает.

Что поделать, если законы принимают те, кто должен таблетки принимать.

Голуби — совершенно бессмысленные создания. Они всегда рядом, самый привычный для города вид птиц: курлыкают, ищут еды, смотрят вокруг глупыми круглыми глазками, лениво выпархивая из-под ног. Регулярно я их подкармливаю хлебом, но чаще — не замечаю. Как кто-то сказал: те же крысы, только с крыльями. Я, правда, и крысу, когда-то жившую в подъезде, подкармливал. Конечно, источник заразы, но люди тоже не ангелы, а все мы, как говорится, под Богом, все живые. Примерно так я думал, пока однажды весной не увидел птенцов голубя. И вдруг не осознал, что при всей привычности самих птиц, птенцов я вижу первый раз. До этого я видел только взрослых матерых голубей. А тут — птенец. Впервые. И как все, происходящее впервые, это выделилось из общего будничного фона и запомнилось, слегка изменив взгляд. Всего лишь птенец, покрытый растрепанным пухом, с желтым клювом, жадно открытым нараспашку, пронзительно писклявый. И снова мелькнула мысль: я ведь живу в городе, в котором голубей хоть ешь. Но вот передо мной птенец, и пищит он громко и противно, а я ведь никогда раньше не только не видел, но и не слышал их. Ни разу. Эта история случилась давно, детали уже подзабылись, я сменил не один город. Но до сих пор, фотографируя улицы, я заползаю во все щели, забираюсь на все крыши, спускаюсь в подвалы. И самым краешком сознания я высматриваю птенцов голубей. Ищу и не нахожу, превращая их в воображении в полумифических существ, живущих только в моей фантазии. После этого случая я все внимательнее смотрю вокруг и все чаще задаюсь вопросом: а что еще я не замечаю, упускаю, теряю в суете, до повязки на глазах привыкнув к своей жизни.

Вообразите: вы стоите ночью у окна на шестом, или семнадцатом, или сорок третьем этаже какого-нибудь здания. Город открывается вам как набор клеток, сотней тысяч окон: какие-то темны, а какие-то залиты зеленым, или белым, или золотым светом. В них туда-сюда проплывают незнакомцы, хлопочут наедине с собой. Вам их видно, однако до них не добраться, и потому это обыденное городское явление, во всякую ночь, в любом городе мира, сообщает даже самым общительным трепет одиночества, его неуютное сочетание разобщенности и наготы.

И что более всего удивляло его, это было то, что все делалось не нечаянно, не по недоразумению, не один раз, а что все это делалось постоянно, в продолжение сотни лет, с той только разницей, что прежде это были с рваными носами и резаными ушами, потом клейменные, на прутах, а теперь в наручнях и движимые паром, а не на подводах.

Рассуждение о том, что то, что возмущало его, происходило, как ему говорили служащие, от несовершенства устройства мест заключения и ссылки и что это все можно поправить, устроив нового фасона тюрьмы, — не удовлетворяло Нехлюдова, потому что он чувствовал, что то, что возмущало его, происходило не от более или менее совершенного устройства мест заключения. Он читал про усовершенствованные тюрьмы с электрическими звонками, про казни электричеством, рекомендуемые Тардом, и усовершенствованные насилия еще более возмущали его.

Возмущало Нехлюдова, главное, то, что в судах и министерствах сидели люди, получающие большое, собираемое с народа жалованье за то, что они, справляясь в книжках, написанных такими же чиновниками, с теми же мотивами, подгоняли поступки людей, нарушающих написанные ими законы, под статьи и по этим статьям отправляли людей куда-то в такое место, где они уже не видали их и где люди эти в полной власти жестоких, огрубевших смотрителей, надзирателей, конвойных миллионами гибли духовно и телесно.