Оказалось, что любопытство мое было сильнее страха. Как проклинал я трусость наших соседей! Как сердился я на свою бедную мать и за ее честность, и за ее жадность, за ее прошлую смелость и за ее теперешнюю слабость!
Из двадцати шести человек мы пока могли положиться только на семерых. И один из этих семерых был я, мальчик. Если считать только взрослых, нас было шестеро против девятнадцати.
— Это я обрубил у шхуны якорный канат и отвел «Испаньолу» в такое потайное место, где вам её никогда не найти.
— А куда делся О'Брайен?
— О'Брайена убил Хэндс.
— А Хэндс?
— Умер от испуга.
— А кто же его напугал?
— Я.
— Ничего не понимаю. Ты напугал О'Брайена и увел Хэндса в такое потайное место, где мы его никогда не найдем — это я понял.
Но кто отправил на тот свет бедного Джека с отравленной стрелкой в голове? Если ты убийца Джека, то я попугай Сильвера!
Пиастры... пиастры... пиастры..
— А вы видели морского дьявола?
— Видел. Только неясно. А вот мой друг Сэнди Габборт видел его точно.
Было это накануне Рождества. И мы уже дней семнадцать как вышли из Клайда. И нам тяжеленько доставалось. Шли мы на север. И всe время дул хороший ветер. Но однажды... все снасти вдруг странно стали звенеть, как целый бесовский хор, так, что кровь стыла в жилах. А Сэнди стоял у стакселя, и мы не могли его видеть у грот-мачты, где мы крепили паруса.
И вдруг Сэнди как закричит! Мы все бросились к нему. А он только и успел сказать, что..."там, у бушприта, из воды вынырнул морской дьявол... "
Через полчаса Сэнди помер. А море сразу успокоилось.
— А на что он был похож?
— На что он был похож? Не дай Бог нам всем узнать это.
Где ложь, где правда — не пойму,
В кого же верить и чему?..
В висках стучит, душа болит...
А сердце? Нет... оно молчит...
Молчит и ждёт, как лес дождя,
Из жизни, будто уходя,
Устало замерло и ждёт...
А жизнь бежит, а жизнь течёт,
Всё меньше оставляя мне
Надежд о будущей весне,
О счастье, дышащем теплом,
Любовью, светом и добром...
Жизнь — не сценарий, её не перепишешь. А жаль! Многое изменить или совсем вычеркнуть — ой как хочется!
С пылающим лицом стоял он в темном углу, страдая из-за вас, белокурые, жизнелюбивые счастливцы, и потом, одинокий, ушел к себе. Кому-нибудь следовало бы теперь прийти! Ингеборг следовало бы прийти, заметить, что он ушел, тайком прокрасться за ним и, положив руку ему на плечо, сказать: «Пойдем к нам! Развеселись! Я люблю тебя!..» Но она не пришла.
Да и кто же принадлежит друг другу? И что такое вообще принадлежать друг другу? В этом слове нет ничего, кроме жалкой, безнадежной иллюзии честного бюргера!
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
Cлайд с цитатой