на праздник жизни лишних приглашений нет
и я был рад всему что смогу потом вспоминать
целовать тебя на долгие годы вперед
туда где солнца нет где пустой горизонт
где надежды садились как фрегаты на рифы
и просто растворялись. молитвами
на праздник жизни лишних приглашений нет
и я был рад всему что смогу потом вспоминать
целовать тебя на долгие годы вперед
туда где солнца нет где пустой горизонт
где надежды садились как фрегаты на рифы
и просто растворялись. молитвами
пока блестят глаза я пойму миллионов
и даже не замечу как выучу телефон твой
реже будет включатся железо в углу
запылится мембрана и мой старый пульт
Они восхваляют его, как самого Богобоязненного, как чистейшего из всех королей, как одного из самых любящих мужчин, и как умнейшего из правителей, что когда-либо вступали на Французский престол, но только я знаю, что все это лишь пущенная в глаза пыль, и ничего больше.
В два-три голоса
Мне говорили:
«Перед смертью
Он тихо всхлипнул... Чуть-чуть».
Слезы сжали горло.
Каково это — быть отверженным? Быть наказанным не за преступление, а за потенциальную возможность его совершить?
Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?
Висит на стенке у меня на гвоздике, как встарь,
Напоминая детства дни, бумажный календарь.
Страниц оторванных листки не вклеить в жизнь назад…
Так много черных чисел в них, так мало красных дат.