План игры (The Game Plan)

— А ты не считаешь, что должен был мне сказать?!

— Я не знал!

— Не знаешь, что у тебя была жена?!

— Это было так давно... Мы были молодые и глупые! Мы прожили меньше года. И — у нас не было детей!

— Ладно. Но, теоретически, есть хоть малейшая вероятность, что ребёнок твой? Напрягись!

— Я... я не знаю. Мы... мы расстались. Оформили развод. Она пришла забрать какие-то свои вещи, и тут мы... мы случайно... мы...

— ...?

— Кто-нибудь хочет есть?

— ... Джо! Когда эта пришла забрать вещи, было..?

— Лет восемь-девять назад.

— /Обращаясь к Пейтон/ Сколько тебе лет?

— Восемь.

— /Мрачно/ Поздравляю, Джо.

Другие цитаты по теме

— Есть хочу.

— Ничего не трогай, стой, где стоишь. Сегодня четверг, углеводная диета 20-20-60.

— Что? Эй, а пудинг у тебя есть?

— Ну я просил — ничего не трогать! Заляпаешь, а я очень не люблю грязь. Стой вот тут и не шевелись. Я не буду кормить тебя чистыми углеводородами, мы не кушаем простых сахаров.

— Я ребёнок и люблю сахар! Чем проще, тем лучше!

— Мой отец не давал мне сахар.

— Поэтому ты и не улыбаешься?

[вытирает полотенцем рот негру]:

— Не рычи!

— Нет-нет-нет-нет-нет! Ни за что! Да вы с ума сошли! Нет!

— Ты такой... м-м... большой. Могучий. Неужто ты не можешь сыграть... дуб? Да брось!

— Нет, я говорю, что я профессиональный спортсмен, а не балерина.

— Поверь, никто никогда не примет тебя за балерину. Ты у меня будешь волшебным ду-бо-м.

— Ну, кто тут говорил, что балет — ненастоящий спорт? М?

— /задыхаясь/ Н... ничё... Не так... страшно...

— Балерины умеют прыгать выше вас, но, опускаясь, ещё и делают плие. Они очень выносливы.

— Я... ясно...

— Они часами танцуют на пуантах. А лёгкая форма балета зовётся футболом.

Знаешь, иногда у квотербека есть всего-лишь доля секунды, чтобы решиться на перестроение. Когда противник бросается на тебя, а ты вдруг объявляешь перестроение, прорываешься и забиваешь — да-а, тачдаун!... Вот так бывает и в жизни. Иногда происходит неожиданное, и тогда нужно перестроение. Надо учиться на ходу.

— Помнишь, когда мы были детьми, ты называл меня баронессой Унылого Платья. Ты был невыносим.

— Я изменился?

— Ночью мне так показалось.

— А сейчас?

— А сейчас... сейчас ты попросишь меня одеться, вежливо проводишь до дверей и все закончится. Или нет?

— Конечно, нет! Я выбираю Анжелику!

О счастливых временах всегда вспоминаешь с теплотой, они составляют тебе компанию одиноким вечером. Наиболее четко ты помнишь моменты, когда переживал великие радости, и горести, и эмоции. Именно чувство невероятного ликования или страшного отчаяния позволяет мозгу фиксировать подробности, которые он, как правило, оставляет без внимания, как не зацикливается, например, на цвете чьей-то рубашки, жестах или погоде.

— Твой брат?

— Э-э-э... Вообще-то он не родной, а... Дело в том, что это сын моей матери. И... у нас один отец...

Ты помнишь, ты, конечно, помнишь свою первую любовь и свой первый стакан,

Было круто, а потом вы расстались, тетрадка стихов порвалась пополам.

Когда умер папа, мама закрыла всю его одежду в шкафу так, как она там и лежала. Три года она пылилась, пока мама нашла в себе силы снова заглянуть туда. Мне было тринадцать, но я помню тот день, когда она открыла старый шкаф, сняла с вешалки одну рубашку, положила ее на кровать и легла рядом, долго плача и перебирая воспоминания. Ей понадобилось для этого много сил. Сил и времени. Мне кажется, что мама должна была это отпустить, но если бы она попросила кого-нибудь выбросить всю одежду через неделю после смерти папы, как предлагала тетя Дебби, то никогда не смогла бы взглянуть своей боли в лицо, не смогла бы отпустить это. Каждый горюет и находит исцеление в свое время.