— Добрыня! Добрыня! Послушай меня, Добрыня! Я знаю, ты слышишь меня. Чувствуешь мою руку? Помнишь мою силу? Пей её, пей всю — и поднимайся! Поднимайся, брат!
— И мою силу возьми.
— Добрыня! Добрыня! Послушай меня, Добрыня! Я знаю, ты слышишь меня. Чувствуешь мою руку? Помнишь мою силу? Пей её, пей всю — и поднимайся! Поднимайся, брат!
— И мою силу возьми.
Харальд, вынужденный отчаянно бороться за жизнь и честь, задавил в своей душе все то хорошее, что в ней было, ибо доброта и честность делают человека слабым. А он не мог себе позволить быть слабым. И он стал сильным: честолюбивым, самодовольным, упрямым и бессовестным, изобретательным, вероломным, коварным и не имеющим никаких правил, никаких заповедей, кроме собственной выгоды.
Это одиноко — быть самым могущественным из всех, кого ты знал, и быть вынужденным жить в тени.
Сильные бойцы сражаются редко. Оружие самурая может не покидать ножен десятилетиями. Размахивают клинками и кулаками неуверенные в себе трусы, стремящиеся трусость эту замаскировать.
— Циско, понял что меня тут держит? Мне надо вернуться.
— Что? Уходишь? Сейчас?
— Он... Он... Он не поможет мне. Он сломлен. И если Кейтлин работает на Савитара, я должен вернуться, пока мы не лишились её навсегда.
— А что насчет остальных? Ты не хочешь помочь им?
— Я не могу помочь им.
— Стоило догадаться. Что бы я ни делал — ты бросишь всех, кто близок тебе.
— Циско, не в этом дело. Просто я не могу остаться. Но ты этого хочешь. Собрать команду. Не Зеркальный Мастер или Волчок сделали что-то со мной. Это был ты.
— Да.
— Что ты сделал?
— Ты ведь создаешь во время бега резонансное поле. Это — его нарушает. Может сил у меня нет, но в технике я разбираюсь.
— А зачем ты меня держал?
— Я скучаю по другу.
— Циско...
— Я не стану тебя останавливать. Не знаю, почему я думал, что ты будешь тем Барри, которого я помнил. В нём ещё горел огонь.
В моем безумьи — так много счастья,
Восторгов жадных, могучих сил,
Что сердцу страшен покой бесстрастья,
Как мертвый холод немых могил.