Мы нашли место из моего сна: холм на берегу Байкала и нетронутая природа вокруг...
Я ещё помню жизнь до войны. Помню, что когда-то мы были другими. Мы жили там, наверху. Мы были хозяевами всей Земли. Мы возводили огромные города из стекла и стали. Мы бороздили океаны. Мы подчинили себе небеса. Нас было семь миллиардов. Мы не были предназначены для жизни в пещерах. Я был рождён, чтобы дышать свежим воздухом, и я это помню.
И низко над садом, колыхнув вершины темных древесных холмов, проносится судорожный, печальный вздох: это умер день.
Для них она Богиня всего женственного, всего самого недоступного, всего самого порочного.
Я предлагаю ребятам посмотреть на небо, какое оно — словно вечность. Время теряет смысл. Как прекрасно быть живым.
Казалось, Нессельроде прав: России сказать нечего, Россия унижена, Россия отодвинута, Россия бессловесна...
Был обычный осенний день, когда в Петербурге застучал телеграф, рассылая по столицам мира циркуляр министра, обращённый вроде бы к русским послам за рубежом, на самом же деле адресованный ко вниманию всей Европы.
Главная задача — развитие внутренних сил страны.
Но это не значит, что Россия замыкается в себе.
Напротив, она готова активно участвовать в политической жизни всего мира, и в первую очередь — в Европе...
Телеграфы отстукивали решающий аккорд Горчакова:
Говорят, что Россия сердится.
Нет, Россия не сердится.
Россия сосредоточивается.
Последнюю фразу с французского языка в столицах мира переводили по-разному, а зачастую она звучала с угрозой:
— Россия усиливается...
Я люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России.
Cлайд с цитатой