— Мир горит! Мир! Где ты ходишь? Еще и сумку собрал..
— Я возвращаюсь на родину.
— Какая родина, парень?!
— Брат, этот Стамбул не слишком пришёлся мне. Не смог привыкнуть к его воде, воздуху... к людям.
— Сынок, в нас стреляют. Стреляют! Нет, у нашего господина сердце разбито. Он собрал сумку. Уезжает.
Продать, не продашь. Отпустить, не отпустишь. Не отпустить тоже нельзя. Вот я и привел тебя сюда. Ты не голоден. Над головой есть крыша. Что тебе еще нужно?
....
— Ты зачем держишь этого человека?
— Не знаю, вдруг понадобится. Я, как мой покойный отец, не могу сразу выбросить то, что мне не нужно.
– Патриот – это когда родину любишь, врубились?
– Родина только и ждет, как бы нам бо́шку за что-нибудь оттяпать, – философски заметил Мотыга. – Поэтому надо иногда от нее в эмиграцию ехать. И оттуда любить её крепко, мля, до обожания.
Будь спокойным. Меньше думай. Разве бывает дикий лес без волков? Мы со всем разберемся рано или поздно.
У всех своя судьба.
У кого-то палец длинный. Но это не значит, что ему попадется самая вкусная часть варенья, засунь он этот палец в банку. Кому суждено, тот и отправит самую вкусную часть варенья в желудок.
Они думают, что война бывает на улице, а за столом заканчивается. Хотя настоящая война проходит за столом.
— Слушай сюда: открой хорошенько уши и слушай. Потому что, если это сделали они, то об этом везде будут говорить.
— Открыть то открою. Буду спрашивать направо и налево.
ну, так или иначе, а выпить было нечего, и я просидел в своей комнате несколько часов кряду, едва не свихнувшись; нервный, пришибленный, с распухшими яйцами, имея на кармане 450 баксов, я не мог купить себе даже дешевого пива, я ждал темноты, темноты – не смерти, я хотел слинять, еще одна попытка, собрав всю волю в кулак, я слегка приоткрыл дверь, не снимая цепочки, он был там – маленькая вертлявая обезьяна с молотком, я открыл дверь, он поднял молоток и ухмыльнулся, я закрыл, он вытащил изо рта гвозди и прикинулся, что прибивает ковровую дорожку, идущую вниз по лестнице до первого этажа, не знаю, сколько это продолжалось, одно и то же – я приоткрываю дверь, он поднимает молоток и ухмыляется, сраная обезьяна! он всегда оставался возле моей двери, я начал сходить ума. маленькие круги вращались, вращались, вращались, и бледные плоскости и вспышки света теснились в моей черепушке, уверовав, что окончательно рехнулся, я взял в одну руку свой чемодан – совсем легкий – одно тряпье, в другую – печатную машинку – стальную, одолжил ее у жены одного приятеля и зажилил – более весомые ощущения: невзрачно-серая, плоская, тяжелая, видавшая виды, тривиальная… и так, цепочка с двери снята, с выпученными шарами, с чемоданом в одной руке, с ворованной машинкой в другой, я ринулся под пулеметный огонь, скорбная утренняя заря, шуршание пшенки, конец света.
ЭЙ! ТЫ КУДА?
мартышка привстала на одно колено, подняла молоток – отблеск электрического света на металле молотка, – и мне хватило этого: в левой у меня чемодан, стальная портативная печатная машинка – в правой, враг в превосходной позиции – ниже моих колен – я размахнулся, вложив максимум точности и чуток ярости, и дал ему плоской, тяжелой и жесткой стороной машинки, со всего маху, прямо по башке, по его черепушке, по виску, по всему его существу.
мне показалось, что на время померк свет и все вокруг зарыдало, затем тишина, вдруг я уже на улице, тротуар, скатился по лестнице, сам того не заметив, и как на удачу – такси.
Он ходит с охраной. Нас боится? Или «бойтесь меня» говорит? Что-то я не понял никак.
Cлайд с цитатой