Приятно на Невском проспекте,
Теряясь в прорехах витрин,
Узреть в сокращённом конспекте
То, что исповедывал Грин:
Романтику странствий и моря -
Незамысловатую взвесь.
И, с радостью Невскому вторя,
Приятно быть именно здесь.
Хотите, я побуду вашим псом?
Лохматым романтичным сенбернаром...
Хотите, я пребуду вашим сном
Лирическим или сплошным кошмаром?
А может быть, мне сковырнуть звезду,
Оправить в серебро и в алых лентах,
Приплюсовав шалфей и резеду,
Вам поднести коленопреклоненно?
Давай разожжем костер, и согреем хоть одну звезду,
Ты сказала мне, что нужно делать именно так.
Мы будем сидеть у огня и рассказывать друг другу сны,
А потом нам споет свою песню первая птица и улетит...
Давай растопим лед, и спасём хоть одну любовь,
Ты сказала мне, что видишь в этом новый восход,
Мы напишем стихи о том, как нам хорошо вдвоем,
А потом ты научишь меня танцевать «полонез», и мы взлетим...
Хочу я жить, среди каналов и мостов,
И выходить с тобой, Нева, из берегов.
Хочу летать, я белой чайкой по утрам,
И не дышать над Вашим чудом, Монферран.
Хочу хранить, историю страны своей,
Хочу открыть, Михайлов замок для людей.
Хочу придать, домам знакомый с детства вид,
Мечтаю снять леса со Спаса на Крови.
Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других — стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие — это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми. Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом — как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, — от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами — это да, война — это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат. Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война — это всегда грязь, кровь, — любая война... Наша армия несла огромные потери — до трети личного состава. Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счёте всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку...
Я верю отчаянно в самые тёплые страны,
Где ветер от нежности шепчет признания в любви.
И мягкой травой зарастают рваные раны,
И тлеет огонь, и чадит никотином в груди.
— Они приезжают сюда в поисках чуда, романтики, ожидая завести роман, так как в другом месте у них не получается.
— Может, у кого-то получится?
— Это остров, милочка. Романтику нужно брать с собой!
Можно взглянуть в зеркало и подумать: «О, я такая... обычная. Едва ли мне грозит слишком романтичный парень. Скорее всего, у меня вообще никакого парня не будет. Никогда». Думайте о себе как угодно хорошо или до депрессивности плохо — ни то, ни другое не спасет, если его выбор пал на вас.
Петербург надо любить как минимум затем, чтобы он не утонул. Он очень легко разрушается. Город построен на болоте, у города есть пророчества, город ненавидят. Он в любой момент может уйти под воду.
Я опираюсь о зеленоватые перила и смотрю на спокойный канал: может, вниз – и дело с концом? Интересно, сколько миллионов человек, стоя на мостах Санкт-Петербурга, успели задаться этим же вопросом?
Cлайд с цитатой