Бедность страшит меня. Для женщины бедность — еще большее рабство, чем для мужчины.
— Я слышал, Кроуфорд нанес Вам визит?
— Да.
— Он был с Вами мил?
— Да. Очень.
— Ваше сердце переменилось к нему?
— Да. И не раз. Я поняла... Я поняла, что...
— Тише. Нам с вами не следует говорить, когда слов недостаточно.
— Мне Вас не хватало.
— Мне Вас тоже.
Он стоит, выдвинув вперед плечи, у него впалая грудь, руки висят, ноги почти не отрываются от пола, взгляд устремлен в одну точку. Он кочегар. Он загребает лопатой уголь и швыряет его в отверстие печи, дышащее огнем. Ребенок пробирается через двадцать фабричных дворов и дергает его за фартук. «Отец, — говорит он, — я принес тебе суп».
Когда я вспоминаю родственников, которые, скажем так, не в шоколаде, головокружение от успехов как рукой снимает.
— Вы танцуете, как ангел, Фанни Прайс.
— Одной невозможно танцевать, как ангел, мистер Кроуфорд.
— Что, это комплимент? Ликуйте, небеса! Она сделала мне комплимент!
— Я похвалила лишь Ваше умение танцевать, мистер Кроуфорд. Не обольщайтесь.
— Фанни, вы меня убиваете!
— Мужчины умирают от любви только на сцене, мистер Кроуфорд!
Надежда женщина мелкая, складная и миловидная, когда она порожня. Несмотря на то, что всегда я видал ее в грязной черной рубахе и в одной и той же отрепанной кубовой куртушечке, она, когда порожня, не жалка, а баба как баба, но на брюхатую на нее жалко смотреть. Брюхо у нее большое, и видно, что она самка хорошая. Она ходит легко, бережет свое брюхо. Всё питанье, все силы организма идут, очевидно, туда, в брюхо, зато уж всё остальное платится за это. Особенно лицо. Лицо худое, вытянутое, с морщинами продольными около рта и желтое, как мокрый песок. В губах тоже что-то необыкновенное, как будто губы усохли, а зубы выросли, как у белки, длинные, острые, узкие. Что-то смертно-страшное и жалкое было и прежде. Но теперь и глаз нет. Глаза мутны, глядят и не видят.
Cлайд с цитатой