— Вы невероятно быстро поправились.
— Да... Да... Сам вытащил из себя шрапнель. Мэри сказала, у меня был ужасный доктор...
— Что ж, я... чрезвычайно... рад, что вы... ммм... ну... с нами...
— Вы невероятно быстро поправились.
— Да... Да... Сам вытащил из себя шрапнель. Мэри сказала, у меня был ужасный доктор...
— Что ж, я... чрезвычайно... рад, что вы... ммм... ну... с нами...
— Взять Ватсона.
— Интересно.
— Взгляните на его трость. Редкий африканский стрих скрывает клинок из высокопрочной стали. Ими награждались ветераны Афганской войны. Отсюда вывод, что он — награждённый офицер. Сильный, смелый, рождённый быть человеком дела. И опрятный, как все военные. А сейчас проверим его карманы. О! Билет на боксёрский матч. Можно сделать вывод, что он заядлый игрок. Советую присматривать за приданым.
— Это давно в прошлом!
— Вовсе нет. Он не раз брал у меня в долг.
— М — значит Мэри. О, вы поженитесь... Я вижу белые скатерти, о, кружевные салфетки...
— Кружевные салфетки... Холмс, Вашей распущенности поистине нет предела!
— Я не..
— О, Мэри станет толстой, и у нё вырастет борода...
— А бородавки?
— О, она будет вся в бородавках!
— Между прочим, это самое правдивое предсказание Флоры за всю жизнь...
— Что вы на этот раз сделали с Глэдстоуном?!
— Я просто проверял новый анестетик. Он не против.
— Холмс! Как ваш врач...
— Скоро он будет в полном порядке.
— Как ваш друг. Вы просидели в комнате две недели. Я настаиваю, чтобы вы прогулялись.
— Я не нахожу ничего интересного для себя на этой земле.
— Ужас! Почему единственная женщина, не безразличная вам, — всемирно известная преступница?
— Позвольте мне объяснить...
— Это вы мне позвольте! Она — единственный противник, обыгравший вас дважды. Она из вас верёвки вьет.
— Хватит издеваться, Ватсон.
— Что она хотела?
— Давайте не сейчас.
— Что вообще ей может быть нужно?
— Это не важно.
— Алиби? Борода? Человеческое каноэ? Сядет вам на шею и спустится по Темзе.
— Вас это не касается, ведь неправда ли, Ватсон? Вы ведь больше не станете мне помогать.
— А как насчёт незнакомого человека? Что вы скажете обо мне?
— Не думаю, что...
— Мне кажется, что сейчас...
— За ужином...
— В другой раз.
— Я настаиваю.
— Настаиваете?
— Мы с вами это обсуждали!
— Дама настаивает.
— Если сегодня ночью я не добуду письма, завтра он погубит несчастную леди Еву Брекуэлл.
— Когда мы отправляемся?
— Боюсь, что вы не сможете мне помочь.
— Почему вы так думаете? Не только вы обладаете чувством собственного достоинства и состраданием к несчастным.
— Хорошо, мы долго жили под одной крышей, теперь, если не повезет, будем делить одну камеру. У вас есть бесшумная обувь?
— Есть, конечно. Теннисные туфли.
— А маска?
— Можно вырезать, даже две, из черного шелка.
— Браво доктор! Вы прирожденный грабитель!
— Интересно, Ватсон, что Вы скажете об этой трости?
— Можно подумать, что у вас на затылке глаза…
— Дорогой друг, если бы вы читали мою монографию об органах осязания у сыщиков, Вы бы знали, что на кончиках ушей имеются такие тепловые точки, так что глаз на затылке у меня нет.
— Он видит Ваше отражение в кофейнике.
— Вам не спится, Ватсон?
— Я прекрасно спал. Но меня разбудило вот это...
— Но вы говорили, что любите музыку.
— Музыку? Да. Но это... я думал, с кем то плохо или кошка застряла в трубе.
— Наверное Вы правы. Но дело в том, что это одна из моих привычек — под эти звуки мне лучше думается. А сейчас как раз есть о чем подумать.
— Вы бы лучше подумали о том [высыпает порошок со снотворным в рот], что уже два часа ночи.
[Ватсон берет стакан с водой и видит на дне глаз]
— Что это?
— Глаз. Человеческий глаз.
— Стеклянный?
— Настоящий. Принято считать, что в зрачке убитого остается изображение убийцы в последний момент перед смертью. Я провел ряд опытов и могу с уверенностью сказать: абсолютная чепуха! Дорогой Ватсон, чтобы Вас утешить, я могу сыграть более привычное для Вашего слуха.