Алексей Матов — Полверсты огня и смерти

Полверсты огня и смерти.

В серых маленьких конвертах, разлетятся похоронки.

Грусть тоску приумножать, но приказ поставлен ставкой.

Кто-то молится, украдкой, кто-то молча стиснул зубы,

Кто-то вспомнил чью-то мать.

0.00

Другие цитаты по теме

Ты идешь не касаясь, за тобою я следом,

по заваленным пеплом, по засыпанным снегом,

По окрашенным окнам, по заросшим курганам,

Ты в глазах с чистой правдой, я с ножом и наганом.

Так причеши мои мысли, залечи мои раны,

Схорони, да подальше.

Где меня не достанут, где меня не догонят,

Где меня не узнают, где родное такое.

Там, где черти не знают.

Кто-то в черном нам играет на трубе...

Ты сестра мне, да только брат ли я тебе?

Не сын был мне нужен. Солдат, воин. Я думал, что им станет Джонатан, однако в нем осталось слишком много от демона. Он рос жестоким, неуправляемым, непредсказуемым. Ему с самого детства недоставало терпения и участия, чтобы следовать за мной и вести Конклав по намеченному пути. Тогда я повторил эксперимент на тебе. И снова неудача. Ты родился слишком нежным, не в меру сострадательным. Чувствовал боль других как свою собственную. Ревел, когда умирали твои питомцы. Пойми, сын мой… я любил тебя за эти качества, и они же сделали тебя ненужным.

Всё можно забыть. Всё, кроме сознания утраченной чести и жажды мщения.

— Воины по-другому смотрят на оружие, чем обычные люди. Нам ли, японцам, этого не знать, с нашим культом самурайских мечей? Велика ли разница между катаной, назначение которой — отрубать головы, и ядерным зарядом? Только в масштабе, но их суть близка. И в ней есть инь и янь, черное и белое; и то, и другое можно использовать и для чудовищных злодейств, и для великих подвигов. Иван-сан вовсе не склонен к самоубийству, как и Алёна-тян я знаю.

Если он считает, что это оружие можно пустить в ход против террористов, я склонна ему доверять. Жаль, что в прошлой жизни я не успела узнать о ядерных зарядах побольше — так же, как и про автомат Калашникова. Как видишь, это намного более полезные знания для выживания, чем многое из того, что нам запихивали в головы в школе.

— Думаешь, эта философия может успокоить?

— Почему бы и нет? За фазой отрицания все равно придет этап принятия неизбежного. Если хочешь, скажу совершенно откровенно: идея наказать мерзавцев и садистов самым зверским оружием мне очень и очень импонирует.

— Ты страшная женщина!

— Нет. Я самурай! Как и Иван — сан, и Алёна — тян и даже Тун-Тин — мы воины...

Причеши мои мысли, залечи мои раны,

Ледяными руками, да водою из крана,

Ставь медовую брагу, жди с подарками в гости,

Почивать в мать сырую, положи мои кости.

Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?

Мы привязались друг к другу, мы нужны друг другу – два случайных одиночества.

Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, повседневные добрые чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.

Город сошел с ума, люди куда-то спешат,

Медленно затвердевает моя душа.

Кухню наполнил дым тлеющих сигарет,

Еле слышны отголоски вчерашних побед.

Мне бы сейчас полетать над облаками,

В параллельный мир окунуться с головой,

Мне бы сейчас полетать, взмахнуть руками,

Но падать больнее всего.