— Раз дела у нас последнее время были не очень, ты хочешь, чтобы я заправлял всем в одиночку?
— Ты и есть один. В своей душе ты одинок. Вот почему вы, люди, разделены на две различные половины. Ради счастья краткого воссоединения.
— Раз дела у нас последнее время были не очень, ты хочешь, чтобы я заправлял всем в одиночку?
— Ты и есть один. В своей душе ты одинок. Вот почему вы, люди, разделены на две различные половины. Ради счастья краткого воссоединения.
— Ты спас мне жизнь. Зачем?
— Может быть... Мне нужно смотреть на другое лицо. Даже если оно такое уродливое, как твоё.
— Ты по-прежнему считаешь, что люди уродливы?
— В сравнении с драками — очень уродливые. Но эта тварь, что там — ещё более уродливая, чем ты.
— Знаешь старую пословицу: если в первый раз успеха не добился, ты должен попробовать ещё раз.
— Дэвидж, ты научился этому от великого учителя драков, Шизумаат?
— Нет, у Микки Мауса.
— Кого? Микки Мауссссса?
— Микки Маус.
— Это великий учитель для Иркманн?
— Да. Типа того.
— С тобой всё будет хорошо. Женщины тоже нервничают перед родами.
— Я не женщина!
— Ну, беременные люди... нервничают. Все нервничают перед родами!
Город сошел с ума, люди куда-то спешат,
Медленно затвердевает моя душа.
Кухню наполнил дым тлеющих сигарет,
Еле слышны отголоски вчерашних побед.
Мне бы сейчас полетать над облаками,
В параллельный мир окунуться с головой,
Мне бы сейчас полетать, взмахнуть руками,
Но падать больнее всего.
Над этим миром, мрачен и высок,
Поднялся лес. Средь ледяных дорог
Лишь он царит. Забились звери в норы,
А я-не в счет. Я слишком одинок.
От одиночества и пустоты
Спасенья нет. И мертвые кусты
Стоят над мертвой белизною снега.
Вокруг — поля. Безмолвны и пусты.
Мне не страшны ни звезд холодный свет,
Ни пустота безжизненных планет.
Во мне самом такие есть пустыни,
Что ничего страшнее в мире нет.
Брошена. Короткое глупое слово. Можно тысячу раз читать об этом в книгах, тысячу раз думать, что не найти сюжета банальней. Это так… Но лишь до тех пор, пока не бросят тебя. А тогда можно до бесконечности говорить о банальности тусклому зеркалу, откуда бессмысленно глядят на тебя пустые погасшие глаза.
Мне хочется залезть в какой-нибудь сосуд и похоронить себя в морской пучине, как старик Хоттабыч.
Неужто там, на донце души, всего-то и есть, что страх одиночества и бесприютности, боязнь показаться таким, каков есть, готовность переступить через себя?..
Девушка более одинока, чем юноша. Никого не интересует, что она делает. От неё ничего не ждут. Люди не слушают, что она говорит — разве если она очень красива...