— Нас только что пытался убить сумасшедший в маске!
— Скажи, круто, а? Не, конечно страшно, но, согласись, круто!
— Нас только что пытался убить сумасшедший в маске!
— Скажи, круто, а? Не, конечно страшно, но, согласись, круто!
— Кузен Робер, вы столько повидали, не то что мы, жалкие провинциалы, – Ивонн улыбнулась и тут же утратила половину очарования. Улыбка не была живой, она крепилась к лицу, как брошка к платью. Слова тоже были сшиты в глупые затасканные фразы. Вот оно, хорошее воспитание – убить себя и напялить на труп маску, похожую на сотни других.
Присмотрись поближе ко швам, соединяющим порядок и хаос. Видишь ли то же, что и я? Надрывы, дыры. Видишь проблески, скрывающей правды? Почему они так же отчаянно скрываются под маской? Или может они становятся собой только тогда, когда надевают маску? Иногда мне хочется знать, что скрываешь ты, молчаливый друг. Какую маску носишь ты? Или ты боишься так же, как и все остальные? Я? Боюсь ли я? Нет уж. Я другой.
Мошенник смеется не так, как честный человек; лицемер плачет не теми слезами, какими плачет человек искренний. Всякая фальшь — это маска, и, как бы хорошо не была она сделана эта маска, всегда можно отличить её от истинного лица, если внимательно присмотреться.
— Бегите, как всегда! Вы сгорите подобно всем, кого мы здесь убили!
— Мы повредили его броню! Выжигатели, ваш выход! Не отступать!
— Капитан, орбитальный удар по моему сигналу! Испепели эти создания!
— Хорошо, мне страшно. Это сумасшествие?
— Опыт показывает, что пока на лице маска, о таком не спрашивают.
— Спасибо. Ты тоже крутая.
— Нет, я лишь стерва с деньгами и властью... Но у меня отменная маска.
Человек чувствует себя неуютно, когда говорит о себе. Дайте ему маску, и он расскажет вам всю правду.
(Человек меньше всего похож на себя, когда говорит от своего имени. Но дайте ему маску, и он расскажет всю правду.)