Алан Дэвис: Жизнь - это боль (Alan Davies: Life Is Pain)

Всегда хочется сбежать от родительской опеки, от дурацкой одежды. Лет в 12-13 тебя выпускают в мир, выгоняют даже: «Иди погуляй!» Развивай интересы, ищи свою музыку. Ты становишься жадный до всего нового и интересного. Две недели пробуешь быть вегетарианцем, решаешь за кого голосовать, идёшь на митинг, находишь новую пластинку, новую книгу.

Но темп замедляется. Тебе за двадцать. На полпути к тридцати всё замедляется, ты начинаешь определяться. Это уже финальный ты. Теперь по радио слушаешь музыку десятилетней давности. ... А потом тебе сорок сорок пять, ты сидишь перед монитором, потому что у тебя Фейсбук и ты не знаешь, как из этой сволочи выйти.

0.00

Другие цитаты по теме

И тут он [Facebook] пишет: «Хотите дружить с разными людьми?» Мне что, четыре года? ***анулся совсем? Мы что, в песочнице? Я их даже не знаю. «Дружить с ними». Ты о чем? Не хочу я с ними дружить, у меня и так куча друзей, половину терпеть не могу. Только новых друзей не хватало!

Жизнь становится намного проще, когда понимаешь, что именно доставляет тебе удовольствие, а что — нет, когда ты можешь разложить мир на две части — это я люблю, а это — не люблю, и отодвинуть вторую часть как можно дальше.

У меня такое чувство, будто ты за эти три месяца стала, по крайней мере, на пять лет старше — так ты изменилась. Ты стала на пять лет красивее. И на десять лет опаснее.

Недавно подумала, что в тридцать лет у женщины самая старая душа. Подростковая энергия растрачена, а детские комплексы никуда не делись. Юность прошла, а зрелость, с её уверенностью и силой, так и не наступила: кажется, следом сразу старость.

— И сказал господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеком, потому что они плоть, пусть будут дни их сто двадцать лет.

Подняла на меня глаза.

— Твой Создатель дал тебе сто двадцать лет, а ты в тридцать считаешь себя старухой. Серьёзно?

В двадцать лет царит чувство, в тридцать — талант, в сорок — разум.

— С возрастом верить всё труднее, — ответил я. — Примерно как жевать стертыми зубами. Мои зубы не стали циничнее или малодушнее. Они просто стерлись.

Семнадцать плюс двенадцать — всего-навсего двадцать девять, а это, чёрт возьми, ещё не старость. Клеопатре было сорок восемь, когда Антоний ради неё отрекся от власти над миром.

В двадцать лет можно судить обо всех мелочах с точки зрения того, что правильно