Так они стояли здесь, посредине чужого города, ощущая себя внезапно, но уже навек сцепившимися обломками чего-то; людьми, которые здесь ни за чем и пришли сюда ниоткуда. Но сейчас, на какое-то мгновение, им показалось, что все тягостное и мучительное уже позади, исчезает за их сомкнутыми плечами...
Всё... Третья мировая война, которую многие почему-то беспечно считали холодной, закончена. И мы её просрали!
Было лишь одно, чего духи не могли дать: они не могли сделать его человеком, который любит сам и может быть любим обычной человеческой любовью.
Небеса сеяли смерть... Тридцать пять дней потрепанная Атланта ожесточенно сопротивлялась, надеясь на чудо... Затем наступила тишина, еще более устрашающая, чем канонада...
Говорят, что тот, кто не помнит своего прошлого, обречен переживать его снова и снова.
Школу они взорвали в декабре восемьдесят пятого, а уже в апреле восемьдесят шестого Горбачёв и всему остальному народу объявил полную свободу. Что такое «свобода» никто из них не знал, но не сговариваясь они решили, что «свобода» это когда можно делать всё и ничего тебе за это не будет.
Он мог бы стать замечательным гражданином. Он мог бы строить или украшать землю садами. Но он был и навечно останется в нашей памяти солдатом, русским солдатом.
Таков человек! Он выбирает самое большое дерево и хочет спустить на воду самую большую лодку. Он кладёт на это силы и годы. А потом убеждается, что задуманное ему не по плечу. Он не может даже сдвинуть лодку с места... А годы ушли. И достанет ли у человека сил в остаток дней взять снова топор в руки и, опершись на весь свой горький опыт, вырубить новую лодку?
Они восхваляют его, как самого Богобоязненного, как чистейшего из всех королей, как одного из самых любящих мужчин, и как умнейшего из правителей, что когда-либо вступали на Французский престол, но только я знаю, что все это лишь пущенная в глаза пыль, и ничего больше.
В два-три голоса
Мне говорили:
«Перед смертью
Он тихо всхлипнул... Чуть-чуть».
Слезы сжали горло.
С пылающим лицом стоял он в темном углу, страдая из-за вас, белокурые, жизнелюбивые счастливцы, и потом, одинокий, ушел к себе. Кому-нибудь следовало бы теперь прийти! Ингеборг следовало бы прийти, заметить, что он ушел, тайком прокрасться за ним и, положив руку ему на плечо, сказать: «Пойдем к нам! Развеселись! Я люблю тебя!..» Но она не пришла.
Cлайд с цитатой