Кто-то влез на табуретку,
На мгновенье вспыхнул свет -
И снова темно...
Кто-то влез на табуретку,
На мгновенье вспыхнул свет -
И снова темно...
Ты делаешь вид, что стал послушным как все,
Ты делаешь вид, что стал хорошим как все.
Но тело твоё заменят на железобетон
И воробьи слетятся, но нечего будет клевать.
Недобитые тела.
Недобитые тела.
Недобитые тела.
Недобитые тела.
Потрясениям и праздникам — нет.
Горизонтам и праздникам — нет.
Вдохновениям и праздникам — нет, нет, нет, нет.
Достойна доля того, кто правый
Широкий выбор, благое благо.
Вершить заслоны, смотреть под ноги
И оставаться стерильным гостем.
Ооо — в каждом доме...
В каждом доме...
Добрый ослик без меня
Горький дождик без меня
Без меня — сирень, без меня — герань
Без меня моя тень, без меня — поздравления оттуда сюда
И убегает весь мир...
Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?
Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, повседневные добрые чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.