То, что для начитанного человека — пошлость, для неначитанного может быть откровением.
У таракана, ежели он в щи попадет, вид меланхолический, покоряющийся неизбежности, но гордый.
То, что для начитанного человека — пошлость, для неначитанного может быть откровением.
У таракана, ежели он в щи попадет, вид меланхолический, покоряющийся неизбежности, но гордый.
Мне подумалось,
Что мне выпало много счастливых случаев,
И теперь на меня,
Как на моего Поликрата,
Должен упасть кирпич.
Я надела мягкую шляпу,
Стала молиться Богу
И делать добрые дела -
И кирпич
Упал прямо передо мною и разбился.
Но, быть может, это просто был не мой кирпич?
Умирая, люди исчезают. Исчезают их голос, их смех, теплота их дыхания. Исчезает их плоть, а в конечном счете и кости. Исчезает и память об этих людях. Это ужасно и в то же время естественно. Однако некоторым людям удается избежать бесследного исчезновения, так как они продолжают существовать в созданных ими книгах. Мы можем заново открыть этих людей – их юмор, их манеру речи, их причуды. Посредством написанного слова они могут вызвать наш гнев или доставить нам радость. Они могут нас успокоить. Они могут нас озадачить. Они могут нас изменить. И все это при том, что они мертвы. Как муха в янтаре или как тело, застывшее в вечных льдах, чудесное сочетание обыкновенных чернил и бумаги сохраняет то, что по законам природы должно исчезнуть. Это сродни волшебству.
У каждой книги есть душа. Душа того, кто ее написал, и души тех, кто читал и переживал ее, и мечтал над ней.
Не знаю, бывают ли совсем безвредные книги, но не сомневаюсь: есть книги настолько бессмысленные, что причинить вред они просто не в состоянии.
Шекспир не нуждается ни в одном из нас, он переживёт всех нас — уж поверьте. Это я вам гарантирую.
Я люблю старые книги, открытые на страницах, которые предыдущий владелец листал чаще всего. В тот день, когда ко мне пришло издание Уильяма Хэзлитта с заметкой на полях «Ненавижу читать новые книги», я крикнула «Товарищ!» человеку, который владел им до меня.