В доме (Dans la maison)

Другие цитаты по теме

— Не пойму, чего ты добиваешься?

— У этого мальчика талант писателя, и, пусть это прозвучит помпезно, но я должен обучить его литературному мастерству, а заодно и преподать ему нравственные уроки.

— Нравственные уроки? Литература еще никого и ничему не научила.

— Да неужели?

— Знаешь, что нашли в кармане убийцы Джона Леннона? «Над пропастью во ржи»! Чему научила литература этого гада? Ничему!

Нужно купить успокоительное, но закрыта аптека. Нужно выговориться подруге, но она в отпуске. Нужно поплакаться в жилетку, но вешалка пуста.

... Музыка и книги работают без выходных, но мы это редко замечаем.

А из чего, в сущности, состоит наша литература? Из шедевров? Отнюдь нет. Если за одно-два столетия и появляется какая-нибудь оригинальная книга, остальные писатели ей подражают, то есть переписывают ее, и в свет выходят сотни тысяч новых книг, с более или менее различными названиями, в которых говорится о том же самом с помощью более или менее измененных комбинаций фраз.

Я не знаю, может ли музыка наскучить музыке, а мрамор устать от мрамора. Но литература — это искусство, которое может напророчить собственную немоту, выместить злобу на самой добродетели, возлюбить свою кончину и достойно проводить свои останки в последний путь

Писатель оставляет после себя не то, что он хотел написать, а то, что он написал.

Это когда книжки читаешь и, начитавшись, уже совершенно не в состоянии воспринимать эту реальность навязанную и воспринимаешь как реальность низшего порядка. Тогда, что ли, книжек не читать? А если уж так случилось, что уже прочел?

В романах всегда в конце женятся. Прочитаешь один — и можно больше не читать.

Книга похожа на холодильник — открываешь ее и радуешься, что она полная. И потреблять содержимое книги нужно соответственно — ночью, в пижаме, в полном одиночестве!

... Мне тихо прошуршат

Усталые страницы,

Где тяжестью свинца

Оттиснуты слова

Про все о чем скорбим

И чем могли гордиться,

Чем русский жив народ,

Кириллица жива.

Возможно, читателю не слишком любопытно будет узнать, как грустно откладывать перо, когда двухлетняя работа воображения завершена; или что автору чудится, будто он отпускает в сумрачный мир частицу самого себя, когда толпа живых существ, созданных силою его ума, навеки уходит прочь. И тем не менее мне нечего к этому прибавить; разве только следовало бы еще признаться (хотя, пожалуй, это и не столь уж существенно), что ни один человек не способен, читая эту историю, верить в нее больше, чем верил я, когда писал ее.