Какая тоска — не знать куда пойти.
Мы пойдём туда, где разрывается ткань,
В одну тюрьму из другой тюрьмы.
Нас разбудили в такую кромешную рань.
Мне страшнее Рэмбо из Тамбова,
Чем Рэмбо из Айовы.
Кто знает, я возможно не прав,
Но здесь тоже знают, как убивают,
И также нелёгок здесь нрав.
Старые церкви — непролазная грязь,
Красный колпак — не африканский джаз.
Надо спуститься где-то, выпить воды,
Среди камышей на болотах седых острых копыт,
Острых копыт.
Перелет, перелет от вечной зимы,
Идущей по пятам, идущей по пятам.
Перелет, перелет в монгольскую степь.
Монгольская степь, монгольская степь.
Сзади идет зима, сзади идет ледник.
Родиться юным и стареть за миг.
Больше нигде таких мудрых детей,
Больше нигде таких безустальных крыльев,
Нет нигде...
Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?
Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, повседневные добрые чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.
Город сошел с ума, люди куда-то спешат,
Медленно затвердевает моя душа.
Кухню наполнил дым тлеющих сигарет,
Еле слышны отголоски вчерашних побед.
Мне бы сейчас полетать над облаками,
В параллельный мир окунуться с головой,
Мне бы сейчас полетать, взмахнуть руками,
Но падать больнее всего.
Cлайд с цитатой