— А ты «Записные книжки» Ильфа читал?
— Ну? — с некоторым недоумением ответил Воронцов.
— Так там Яшка Анисфельд что ответил римскому легату? «Это мы еще посмотрим, кто кого распнет». Показывай дальше свои закрома.
— А ты «Записные книжки» Ильфа читал?
— Ну? — с некоторым недоумением ответил Воронцов.
— Так там Яшка Анисфельд что ответил римскому легату? «Это мы еще посмотрим, кто кого распнет». Показывай дальше свои закрома.
— Круто. Выйдем — нас разорвут на части. Останемся здесь — и что, с голоду умрём?
— Ну, я не умру с голоду...
— Рад за тебя!
— Бери аванс и не возражай. А то по шее настучу.
— Не, командир, тебе под руку попадаться — трижды дураком надо быть.
— А почему трижды?
— Потому как. Первый — за то, что на глаза попался, второй — за то, что проскочить мимо не сумел, третий — за то, что вовремя не увернулся...
Сильвер прыгал на своем костыле, стучал кулаком по столам и говорил с таким искренним возмущением, что даже судья в Олд Бейли или лондонский полицейский поверили бы в полнейшую его невиновность. Наконец вернулись те двое, которых он послал вдогонку за Черным Псом. Тяжело дыша, они объявили, что Черному Псу удалось скрыться от них в толпе. И кабатчик принялся ругать их с такой яростью, что я окончательно убедился в полной невиновности Долговязого Джона.
— Слушай, Хокинс, — сказал он, — для меня эта история может окончиться плохо. Что подумает обо мне капитан Трелони? Этот проклятый голландец сидел в моем доме и лакал мою выпивку!
— Да что у вас в школе, спутников, что ли, не проходят?
— А я из Конотопа.
— Ну и что, разве в Конотопе небо твёрдое?
— Жидкое!
Вы знаете, что у эскимосов сорок разных слов для снега? Это мне жена сказала. Она знает! Она холодна как снег!
— Как вы сказали вас зовут? Рик? Это от какого имени? Эрик, Ричард?
— Ричард.
— Чем вам не нравится Ричард?
— А чем плох Рик?
— Все мои знакомые Рики скользкие двуличные ублюдки, а я их немало знала.
— А я не такой!
— Это первое, что говорят все двуличные ублюдки.