убийство

— Мистер Маккуин, уже после нашего последнего разговора, я установил настоящее имя вашего покойного хозяина.

— Что вы говорите!

— Рэтчетт, как вы сами это подозревали, было его вымышленное имя. На самом деле, он был Кассетти, гангстер, который руководил похищением и убийством маленькой Дэйзи Армстронг. Вы не знали об этом?

— Нет, сэр. Если бы я знал, я бы отрубил свою правую руку, чтобы я не смог печатать его паршивые письма и убил бы его моей левой рукой!

— Но вы так и не ответили на мой вопрос: хотите ли вы убивать нацистов?

— Это что, тест?

— Да.

— Я никого не хочу убивать. Ненавижу подонков, кто бы они не были.

Нам внушили, с детства заложили в генах любовь к человеку с ружьём. Мы выросли словно бы на войне, даже те, кто родился через несколько десятилетий после неё. И наше зрение устроено так, что до сих пор, даже после преступлений революционных чрезвычаек, сталинских заградотрядов и лагерей, после недавнего Вильнюса, Баку, Тбилиси, после Кабула и Кандагара, человека с ружьём мы представляем солдатом 45-го, солдатом Победы. Так много написано книг о войне, так много изготовлено человеческими же руками и умом оружия, что мысль об убийстве стала нормальной. Лучшие умы с детской настойчивостью задумываются над тем, имеет ли право человек убивать животных, а мы, мало сомневаясь или наскоро соорудив политический идеал, способны оправдать войну.

Кто вообще решил, что убийство может быть благородным?