Люди всё более тусклые.
У них отклеились лица,
Но им за это ни капли не грустно.
... моей антисоциальной теорией относительно крупных людских сборищ всегда было и остается «лучше меньше, да лучше».
Лишь избранные, философы, учёные, художники, способны ценить покой, стремиться к нему. Суета, страх и бытовая неустроенность мешают собраться с мыслями. Но масса, толпа, у которой собственностых мыслей нет, долго в покое и сытости пребывать не может. Чем примитивней человек, тем больше ему требуется внешних раздражителей и потрясений.
Я хотела стать невидимой. Это было простое желание, оно никого не затрагивало. Когда я была в комнате с одним человеком, я чувствовала себя на половину. Когда я была в комнате с двумя людьми, я ощущала себя на треть. Когда в комнате было три человека, я ощущала себя четвертинкой. Но когда я была в толпе... мне казалось, что меня нет.
Нельзя недооценивать могущество общественного мнения и упорное стремление властей ему следовать.
Так когда же, спрашивается, конец света, закричала толпа. Нам это важно, простите за прямоту, и в отношении планирования работы, и в смысле спасения души.
Наступили времена, когда свободно стало не лучшему в человеке, а худшему — тому, чему потворствует толпа, а человеческое стало таять и таять. Но толпа не свободна, она никуда не стремится, в ней есть только тяжесть, и эта тяжесть придавливает её к земле. Толпа называет свободой свободу гнить и справедливостью — своё гниение.