— Кем мечтал стать в детстве?
— Джоном Ленноном.
Не странно ли, что в минуты жизненных потрясений мысли наши вдруг обращаются к детству?
Как и всякий ребенок, она нуждалась в простом повторении простых вещей. Детский мир – он ведь очень древний, примитивный, плоский. Три простодушных слона, перетаптывающихся на огромной черепахе. Мерное вращение целой вселенной вокруг одной неподвижной колыбели.
В первый раз в жизни я проводила брата в школу, ту, в которой сама училась в младших классах. Надо же, здание из красного кирпича, лужайка перед ним и площадка для игр выглядели на удивление меньше, чем в моё время.
— Я прогуливала уроки и пряталась вон там, – сказала я, указав на маленький сарайчик, в котором хранилось спортивное снаряжение.
— Я знаю, – сказал Билли. – Там на стене нацарапано «Рэйвен была здесь».
— Наверное, я прогуливала чаще, чем мне казалось, – ухмыльнулась я.
Главный плюс детства — неведение. Ты ещё не знаешь, что миром заправляют мошенники, воры, лгуны, предатели, убийцы и ублюдки.
Меня страшно бесят родители, которые почему-то убеждены, что дети должны провести детство точь-в-точь как оно прошло у них самих.
Когда я дома, я всегда хочу домой. Может, потому что дом – это детство, может, воспоминания. А, может, дом там, где тебе хорошо.
Иногда я изо всех сил хочу забыть свое детство. Потому что детство — это то время, когда ты совершаешь большую часть всех своих ошибок.
— Пап, ведь в мире нет настоящей магии, да?
— В смысле?
— Я про эльфов и т. д. Это ведь просто выдумки, да?
— Не знаю. С чего ты взял, что эльфы — это нечто более волшебное, чем, например, киты? Понимаешь, о чем я? Вот, если бы я рассказал тебе историю о том, что на дне океана живет огромный морской кит, который использует сонар и поет песни, и его сердце размеров с целую машину, а артерии как тоннели — это ведь можно назвать волшебством?
— Да! Но ведь в эту секунду в мире нет ни одного эльфа, да?
— Да, формально нет.