— That's right. Good. No need for you to go just yet. It's been a long time... Snake.
— Big Boss?
— Let it go... my son. I'm not here to fight. Or should i call you brother?
— What?
— It's over. Time for you to put aside the gun. And live.
— That's right. Good. No need for you to go just yet. It's been a long time... Snake.
— Big Boss?
— Let it go... my son. I'm not here to fight. Or should i call you brother?
— What?
— It's over. Time for you to put aside the gun. And live.
Война изменилась. Дело больше не в нации, идеологии, этнической принадлежности. Это бесконечная череда сражений, в которых бьются люди и машины. Война и трата жизни стали хорошо смазанным механизмом. Солдаты с идентификатором используют оружие с идентификатором и оснащение с идентификатором. Наномашины в их телах улучшают и регулируют их способности. Контроль поля боя, генетики, информации, эмоций — всё под наблюдением и контролем. Век устрашения сменился веком контроля — всё во имя избежания катастрофы из-за оружия массового поражения. И тот, кто контролирует поле боя, контролирует саму историю. Когда поле боя под постоянным контролем, война становится рутиной.
— Я родилась на поле боя. Выросла на поле боя. Стрельба, сирены, крики... Они были моими колыбельными... Преследуемые, словно псы, день ото дня... изгоняемые из наших рваных укрытий... Такой была моя жизнь. Просыпаясь, рядом с собой я видела трупы близких людей. Я смотрела на утреннее солнце, и молилась, чтобы пережить этот день. Правительства были слепы к нашим страданиям. Потом появился он. Мой герой... Саладин... и забрал меня с собой...
— Саладин? В смысле... Биг Босс?!
— Санни... всё нормально, если ты хочешь выйти наружу сейчас. Это твоя жизнь. Существуют и другие места, не только это.
— Солнце выглядит очень красиво. Дядя Хэл... когда Снейк вернётся?
— Снейк... болен. Поэтому он ненадолго покинул нас, пока ему не станет лучше.
— Мы не отправимся с ним?..
— Нет. Ему нужно побыть одному.
— Интересно, увижу ли я когда-нибудь его вновь.
— Снейк... у него была тяжелая жизнь. Ему нужно хоть когда-нибудь отдыхать. [плачет]
— Ты... плачешь, дядя Хэл?
— Нет... я не плачу.
Опусти... сын мой. Я здесь не для того, чтобы сражаться с тобой. Всё кончено. Пришло время сложить оружие... и жить.
— У меня нет семьи. Был один человек, который сказал, что он мой отец...
— Где же он?
— Погиб... от моей руки. Биг Босс.
— Что? Биг Босс был твоим отцом?
— Так он сказал... Это всё, что я знаю.
— И несмотря на это, ты всё равно убил его?
— Ага. Эта травма всей моей жизни...
Я изнемог, и смутно реет
В пустой груди язык чудес…
Я, отрок вечера, вознес
Твой факел ночь, и он чуть тлеет,
Страдальца взор смешно пленяет
Мои усталые глаза. -
Понять могу ли, егоза,
Что уголь не светя сгорает;
Я зачарованный, сокрытый
Я безглагольно завершён, -
Как труп в непобедимый лен, -
Как плод лучом луны облитый.
Я, ни юродивый ни льстивый,
Смыкаю перед тьмою взор
И, подходя к подошвам гор,
Хочу обуться торопливо.
Одно слово… О, я безумец! Это слово… я со слезами повторял его накануне, я расточал его на ветер, я твердил его среди пустых полей… но я не сказал его ей, я не сказал ей, что я люблю её…
Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, повседневные добрые чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.