Ну я вот не знаю, как еще описать, просто холодно, жарко, кровь из глаз и летаешь.
— Да, некоторую одежду мы снимаем с жертв. Бывает, укусишь кого нибудь, а потом думаешь: «Ммм, классные штаны какие!»
Ну я вот не знаю, как еще описать, просто холодно, жарко, кровь из глаз и летаешь.
— Да, некоторую одежду мы снимаем с жертв. Бывает, укусишь кого нибудь, а потом думаешь: «Ммм, классные штаны какие!»
— О, нет, тебе это есть нельзя.
— Это почему?
[Ника тошнит кровью]
— Ну, как дела, Ник? Нормально?
— Он съел картоху.
— Уже и пожрать нельзя. Супер. Загорать нельзя, днем телек не посмотришь. Но картошка — это ж самое обидное! Любимую еду теперь нельзя! Короче, быть вампиром — отстой.
— Захожу в гостиную, а мой прекрасный старинный диван залит кровью!
— Это который красный?
— Ну, теперь он красный, да!
— А вы знали, что он не ваш сын?
— Догадывался. Когда я познакомился с его матерью, она была на восьмом месяце беременности.
Элла повернулась к очагу, где над тем, что матушка Ветровоск обычно называла огоньком оптимиста[два полена плюс надежда], висел закопченный чайник.
— Отдай мне наличные, я тебе выпишу чек!
— Да? Парамоша... Парамоша, ты что? Разве в каком-нибудь банке выдадут двадцать тысяч человеку, который пришел без штанов?