Кто-то скажет: «не жизнь, а тлен!
Выпились, будет лучше всем!»
Но для всех них я улыбнусь,
Сделав вид типа все окей.
Кто-то скажет: «не жизнь, а тлен!
Выпились, будет лучше всем!»
Но для всех них я улыбнусь,
Сделав вид типа все окей.
Под белым полотном бесплотного тумана,
Воскресная тоска справляет Рождество;
Но эта белизна осенняя обманна -
На ней ещё красней кровь сердца моего.
Ему куда больней от этого контраста -
Оно кровоточит наперекор бинтам.
Как сердце исцелить? Зачем оно так часто
Счастливым хочет быть — хоть по воскресным дням?
Каким его тоску развеять дуновеньем?
Как ниспослать ему всю эту благодать -
И оживить его биенье за биеньем
И нить за нитью бинт проклятый разорвать?
— Джокер выбрал меня!
— Потому что ты был лучшим из нас. Он хотел всем доказать, что даже самые хорошие люди, как ты, могут пасть.
— И он был прав.
— Одно я знаю точно — все кошмары
приводят к морю.
— К морю?
— К огромной раковине в горьких отголосках,
где эхо выкликает имена -
и все поочерёдно исчезают.
И ты идёшь один... из тени в сон,
от сна — к рыданью,
из рыданья — в эхо...
И остаётся эхо.
— Лишь оно?
— Мне показалось: мир — одно лишь эхо,
а человек — какой-то всхлип...
На столе белел чистый лист бумаги, и, выделяясь на этой белизне, лежал изумительно очиненный карандаш, длинный как жизнь любого человека, кроме Цинцинната, и с эбеновым блеском на каждой из шести граней. Просвещенный потомок указательного перста.
Время — обман. Туман в глазах.
Мой страх — мой туз в рукавах.
Я знаю, что там, где я,
Моря открывают суть бытия.
Время — мой враг. И каждый мой шаг
В этот мрак — я теряю себя.
Я — не я. Это тень. Ночь и день -
Все смешалось в моей голове.
Не знаю, какой диагноз ставят врачи человеку, который не мерзнет тогда, когда должен мерзнуть.