Когда Париж чихает, Европу трясет лихорадка.
0.00
Как иногда говаривала Люда о европейцах: «Пусть боятся. Любить они нас все равно никогда не будут.
Клеменс фон Меттерних
Другие цитаты по теме
Cлайд с цитатойУвы, трагедия Европы превращается почти в банальность. Европейцы сами уже по горло сыты толерантностью, возмущены буркини, считают кощунством мечеть рядом с Пизанской башней. И уже не разобраться, как относиться к проблеме мусульманский иммиграции.
Английский паб представляется мне неким антиподом французского кафе. Идеал парижанина — сидеть за столиком на тротуаре перед потоком незнакомых лиц. Идеал лондонца — укрыться от забот, чувствуя себя в окружении знакомых спин.
(продолжение)
Но хотел бы я сказать немножко о другом. Посмотрите на то, что происходит в мире. Какая удушливая и совершенно безнадежная атмосфера была в эпоху поздней глобализации, что вот эта вся феерия, которую мы наблюдаем, не только в США, но и в Англии, во Франции, вон в Германии что происходит, в этой милой пряничной Германии, с капусточкой, сосисочками, и хорошим пивом. Что там происходит? Какая же была удушливая атмосфера безнадеги, что то, что там происходит, воспринимается как альтернатива. Причем очень серьезными людьми. И это, конечно, очень страшно. Потому что те, которые хотят вернуться к нормальности поздней глобализации, вернут нас в еще более безнадежную альтернативу. Вот об этом мы должны думать.
В Ницце я живу ещё больше взаперти, нежели в Бадене: ни одного вечера из дома не выходил. Скучновато, но климат хороший. С 9 часов утра до 4-х часов вечера солнце жарит, а ночи до сих пор тёплые. Сегодня в полдень в Villefranche ездил — удивительные виды. Всё берегом моря; с одной стороны вода без конца, местами голубая, местами зелёная, а с другой — высочайшие горы. И везде виллы, в коих сукины дети живут. Это беспредельное блаженство сукиных детей, их роскошь, экипажи, платья дам — ужасно много портят крови. И все эти хлыщи здесь как дома, я один как-то особняком. Не умею я сближаться, хотя многие здесь меня спрашивают, просят «показать». Конечно, это тем и кончится, что «посмотрят», но вряд ли кому охота со мной знакомиться. Даже хозяйка говорит: какой вы угрюмый! Пусть так и будет. В мае непременно в Россию приеду. Лучше в Витеневе. Ежели умирать, так там.
Париж — единственный в мире город, где можно отлично проводить время, ничем, по существу, не занимаясь.
Ему говорили: «Вот увидите, это маленький Париж». Или: «Жить в этом городе очень престижно». Или: «Это Олимп виноделия». Ему много чего наговорили. Но он так ничего и не увидел. Он смутно ощущал, что Бордо — город буржуазный, высокомерный и… смертоносный. Холодный и плоский. Город, на каждом углу которого веяло удушливой атмосферой провинциального особняка.
В течение пяти следующих минут, Шлемер узнал очень много, о разных изобретательных способах причинения боли. Да они варвары, азиаты, как так можно поступать с цивилизованным человеком. Последняя фраза помимо воли вырвалась из его рта, когда он пытался восстановить дыхание. Переводчик пересказал его слова командиру, на что тот, зло ухмыльнулся и сказал.
— Вы цивилизованные? Это мы славяне научили вас козлов гигиене и мыться перед едой. У нас уже было свое славянское государство, когда вы уроды шатались по лесам и воровали друг у друга стеклянные бусы и протухшее мясо. А сейчас вы пришли на эту святую землю устраивать свои гнилые порядки. Так что теперь не жалуйтесь, что вас будут бить из-за каждого угла, и в туалет вы будете ходить не меньше чем взводом с миноискателем, чтоб на очке не взорваться.
Гасконь, Париж, друзья, надежды, грёзы,
Мы часто лили кровь и редко слёзы,
Я убивал, но смерти я не видел,
Колоть — колол, но разве ненавидел.
Я понял, смерть впервые здесь, за дверью,
Сказал — мертва, и сам себе не верю.
Стою среди друзей я, как в пустыне,
И что мне от любви осталось ныне,
Только имя...