— Ты убил моих друзей, моего напарника!
— Прости...
— У тебя что, совести нет?!
— У меня нет времени на такую роскошь!
— Ты убил моих друзей, моего напарника!
— Прости...
— У тебя что, совести нет?!
— У меня нет времени на такую роскошь!
— Мне кажется, ты должен знать, что убийство — это плохо.
— Прости… ты ко мне обращаешься?
— Поэтому ты хотел расстаться с Воронами. Угрызения совести.
— Да, так оно и есть.
— Шути, если хочешь, но я чувствую, что в глубине души ты сожалеешь, что вёл такую жизнь.
— Верно. Я обо всём этом сожалею.
— Ну, что это за вечное детство? Неужели ты хоть раз не можешь поговорить серьёзно?
— Знаю. Я ужасен, и от этого мне грустно. Можно прижаться к твоей груди? Я хочу поплакать.
— Уверена, ты можешь поплакать и не на моей груди.
— Я говорил тебе, что я сирота? Я никогда не видел своей матери.
— О-хо-хо… Сдаюсь.
Видите ли, родные и близкие самоубийц часто терзаются угрызениями совести. Они считают – пусть даже безосновательно, — будто не сделали всего, что в их силах, чтобы не допустить трагедии. А вердикт «убийство» мог бы избавить родственников от всяких угрызений, правда?
Моя душевная боль нестерпима, один и тот же неразрешимый вопрос: коль мой автомат лишал людей жизни, стало быть и я, Михайло Калашников, девяносто три года от роду, сын крестьянки, христианин и православный по вере своей, повинен в смерти людей, пусть даже врага?
— Вы не понимаете, доктор Уортроп. Эти люди дикари. Человек убивает своих людей — и хвастается этим! Убивает их, чтобы спасти! Скажите, какой человек на такое способен?
— Ну, сержант, первое, что приходит на ум, это библейский бог. Но я не стану с вами об этом спорить.
Прямой ответ подобен удару меча: если ты не готов с ним что-то сделать, он скорее всего тебя убьет.
— У вас несчастный вид.
— Я несчастен. Мне надоели люди, которые прикрывают религией мерзости, которые они совершают.
Есть вещи, которые просто нельзя делать, пока числишь себя человеком, а не придатком к бластеру.