Моей больной душе, где грех живёт,
Всё кажется предвестьем злых невзгод;
Всего страшится тайная вина
И этим страхом изобличена.
Моей больной душе, где грех живёт,
Всё кажется предвестьем злых невзгод;
Всего страшится тайная вина
И этим страхом изобличена.
Олень подстреленный хрипит,
Лань, уцелев, резвится.
Тот караулит, этот спит -
И так весь мир верти́тся...
Когда бы страх чего-то после смерти -
Безвестный край, откуда нет возврата
Земным скитальцам, — волю не смущал,
Внушая нам терпеть невзгоды наши
И не спешить к другим, от нас сокрытым?
Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным,
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия.
... Глаза, как звезды, вышли из орбит
И кудри отделились друг от друга,
Поднявши дыбом каждый волосок,
Как иглы на взбешенном дикобразе.
Скажи, на что готов ты? Плакать? Драться?
Постить? Терзать себя? Пить острый яд?
Я то же сделаю. Ты выть пришел?
Ты мне назло спрыгнул в ее могилу?
Ты хочешь с ней зарытым быть? Я тоже.
Ты говоришь о высях гор? Так пусть же
На нас навалят миллион холмов.
Чтоб их глава страны огня коснулась
И Осса перед ним была б песчинкой!
Давно я не знаком со вкусом страха,
А ведь бывало чувства леденил
Мне крик в ночи, и при рассказе страшном
Вставали волосы и у меня.
Но ужасами я уж так пресыщен,
Что о злодействе думать приучился
Без содроганья.
Ведь в раздраженье женщина подобна
Источнику, когда он взбаламучен,
И чистоты лишён, и красоты;
Не выпьет путник из него ни капли,
Как ни был бы он жаждою томим.
Кто поселял в народах страх,
Пред кем дышать едва лишь смели,
Великий цезарь — ныне прах,
И им замазывают щели.
Ссор остерегайся; если ж
Поссорился, держится до конца,
Чтобы противник твой тебя остерегался.