Да, вот тут я опять чувствую, какое неуклюжее орудие — слово. А хочется мне объяснить...
Бывало со мной и другое: ночью, лежа в постели, я вдруг вспоминал, что смертен.
Да, вот тут я опять чувствую, какое неуклюжее орудие — слово. А хочется мне объяснить...
Окружающие понимали друг друга с полуслова, — ибо не было у них таких слов, которые бы кончались как-нибудь неожиданно, на ижицу, что ли, обращаясь в пращу или птицу, с удивительными последствиями.
Смерть, бесконечность, планеты — все это страшно именно потому, что вне нашего представления.
Не верь тому, кто говорит красиво, в его словах всегда игра.
Поверь тому, кто молчаливо, творит красивые дела.
Мысленный разговор требовал ещё большей строгости к себе, чем обычная речь. Недобрую мысль куда легче метнуть в собеседника, чем недоброе слово. Та же разница, что между деревянным и боевым мечом в руках неумехи.
От совершенства огненного видения становилось совершенным и мое дикое блаженство — ибо видение находилось вне досягаемости, и потому блаженству не могло помешать сознание запрета, тяготевшее над достижимым. Кто знает, может быть, истинная сущность моего «извращения» зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается, всем тем, что таится в дивных красках несбыточных бездн.
... Впечатление от наших речей, как я замечаю, далеко не всегда пропорционально их смыслу в наших глазах.