Мама не анархия, мама в страхе. Папа не стакан портвейна, папа спился нахер.
Видишь, как юность пылает огнями протеста? Только цвет пламени синий.
Мама не анархия, мама в страхе. Папа не стакан портвейна, папа спился нахер.
Из практики частной: набережная, кафе морское
В памяти всплывают картинки, но мутные как в режиме ускоренном.
Сначала один кавказец, потом вдруг резко уже трое,
В итоге серия — удар за ударом, как на повторе.
Черти скачут по моей голове, я теряю сознание,
Последнее, что помню — двух ментов у соседнего здания.
Один отвернулся, второй наблюдает вздыхая грустно.
И мой душевный крик — русский, помоги русскому!
Недаром ведь столько твердили,
Что в бездну нельзя залипать — станешь ей сам.
Потому не смотри мне в глаза.
Очень досадно, что в большой стране лишь в кругах узких
Живут по принципу — «русский помоги русскому».
Что есть единство при тотальной подмене понятий,
Что делать, если в братьях по крови вдруг узрел неприятеля?
И тешить себя и родных, мол мы победим обязательно,
Зная, что карта Руси покрывается чёрными пятнами.
Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня...
— Какая странная манера себя вести... А что с ним такое, с этим человеком?
— У него просто разбилось сердце... Это очень странное чувство, такая боль, что, слава Богу, её почти не ощущаешь. Но когда сердце разбито — все ваши корабли сожжены, и вам теперь всё трын-трава. Счастью конец! Но зато наступает покой...