— Она у вас всегда такая сумасшедшая?
— О, ты и половины не знаешь.
— Она у вас всегда такая сумасшедшая?
— О, ты и половины не знаешь.
— Ты можешь сломать меня, — его пальцы осторожно впились в ее горячую кожу, чувствуя бешеную пульсацию сонной артерии. — Можешь сбить меня с ног, переломать все кости… Я справлюсь с этим. Но не смей позволять мне поверить, что я имею для тебя значение, а затем вести себя так, будто меня не существует. Ты поняла меня, София?
Растерянно моргнув, она кивнула.
— Вот и прекрасно, — смягчился ловец, едва заметно улыбаясь. — Так что давай, просто сосредоточься на мне...
— Это прозвучит странно, — она взглянула на Захарию. — Но иногда необходимо самому создать то, что ищешь.
Быть живым человеком и не быть при этом сумасшедшим — нереально, невыносимо страшно и больно. Поэтому все вокруг сумасшедшие, и мне пора браться за ум, поскорее с него сходить и никогда больше не возвращаться, а то безобразие, вот уж действительно.
Думаю, большинству людей трудно понять, почему Бог позволяет мне врываться в их дворы и вопить, кружась.
Нет, серьезно, вы, девочки, — просто сбежавшие обитатели дурдома. Прошу, кстати, прощения у всех обитателей дурдома за это сравнение.
Мне надоело, что тебе всё время сносит башню,
Так было весело, пока не стало страшно.
Наматывая на кулак мои нервы, ты говорила, что я
Не последний и не первый.
Расшатанная психика, искусанные губы,
Я всё гадал — она так издевается или любит?
И в разрушении себя коснулся самого дна.
Теперь сижу и думаю: «Иди-ка ты на…»
Ты говоришь, она часто мечется, тревожно озирается: разве это признаки спокойствия? Ты толкуешь, что она повредилась умом. Как ей было не повредиться, чёрт возьми, в её страшном одиночестве?