... народца маленького, обособленного, упрямого, подчиненного иерархической власти, т. е. предрассудкам, презираемого великими совеременными ему народами Востока и Запада; таковы евреи.
— Хрен редьки не больше. М-да, как сказал бы мой телефонист Яша — «Ой, таки я вас умоляю, не надо делать мине больную голову этоим тэятром! Обо что здеся такое покраснение и гневление?»...
— Согласен... Куда сдать этот «груз без пяти минут двести»?
— Вы ничего не помните... Мне иногда кажется — это оттого, Саша, что вы — еврей. Вот вы живёте, молитесь своему Богу, ходите в синагогу, а когда вас начинают бить — вы садитесь по домам и молитесь своему Богу. Что у вас за Бог, Саша?
— У нас хороший Бог, мадам Иванова. Не хуже чем у вас. Каждый должен уважать своего Бога.
— Ну а почему вы не ходите в свою церковь? И потом, я прекрасно видела, как вы едите раков, а вы спросите любого еврея, что бывает еврею, когда он ест раков...
— Если бы наш Бог, мадам Иванова, пришёл бы на Землю и немножечко посмотрел бы, как мы все здесь живём, он бы обязательно разрешил есть раков... и даже разрешил бы есть свинину, если бы он немножечко посмотрел, как мы здесь все живём...
— Как-то прихожу к Сталину, у него в кабинете верхом на стуле сидит Каганович — лысина багровая. Сталин ходит вокруг него:
— Ты что мне принес? Что это за список? Почему одни евреи?
Оказывается, Каганович принес на утверждение список руководства своего наркомата.
— Когда я был молодым, неопытным наркомом,— сказал Сталин,— я принес Ленину просьбу одного наркома, еврея по национальности, назначить к нему зама, тоже еврея. «Товарищ Сталин! — сказал мне Владимир Ильич.— Запомните раз и навсегда и зарубите себе на носу на всю свою жизнь: если начальник еврей, то зам непременно должен быть русским, батенька, и наоборот! Иначе они за собой целый хвост потянут!»
Резким движением трубки Сталин отодвинул лежащий на столе список:
—Против Ленина не пойдем!
Нет истины более достоверной нежели той, что всё, что совершается, как великое, так и малое, совершается с полной необходимостью.
— В Лондоне болтают, будто ты ходишь по ночным улицам Бирмингема голым, разбрасываешь деньги и говоришь с мертвецами. А еще, что ты обнаглел настолько, что считаешь возможным вызывать евреев в домик сельской местности, где ты живешь, и указывать им какие цены ставить.
— Ну ты же пришел.
— А может, я просто проходил мимо?
— Умный ты человек, Тевль, хоть и еврей.
— Ваше благородие, кому-то надо быть евреем. Уж лучше я, чем Вы...
— Я тут расписал все затраты, связанные с устранением дорогого друга. Так, обычно устранение обходится в пятьсот фунтов, но вам придется добавить еще сотню, поскольку Томми Шелби, как и я, принадлежит угнетенным. Также нужно накинуть еще сотню, потому что его брат дикий зверь и он придет за мной. И, кроме того, придется добавить еще сто фунтов, потому что вы, друг мой, сраный макаронник. И вы тоже. Кроме того, нам предстоит довольно грязное дело, как я уже обмолвился. Мне понадобится еще пятьсот фунтов, потому как я уже сказал, Томми Шелби мой очень-очень близкий друг. Сумма здесь, черным по белому, прошу.
— Мистер Соломонс, я буду с вами откровенен, я не прошу вас убивать кого-либо, у меня есть верные люди. Вы проведете моих парней и поставите возле ринга, как секундантов.
— Чтобы быть моими секундантами им, прежде всего, нужно быть евреями. И для этого им нужно сменить свою врожденную итальянскую заносчивость на еврейский дух абсолютной уверенности. Мой добрый друг Томас Шелби заметит разницу.
— Сейчас на нашей старой родине Италии евреи, ваши соплеменники, вынуждены выдавать себя за итальянцев.
— Вам придется добавить еще сотню за свое скотство.
— Вы привезете моих людей в Бирмингем?
— Еще одно условие. Вашим парням надо сделать обрезание, а то Острые козырьки проверят.
... время — это всецело последовательность и больше ничего, пространство — всецело положение и больше ничего, материя — всецело причинность и больше ничего...
Cлайд с цитатой