Поппи Брайт

Он трет изрезанное стеклом лицо и клянется, что видел звёзды.

Это было так же интимно, как держать в руках чьё-то сердце.

Меня не терзают сожаления о содеянном. Я переживаю лишь о том, на что не решился.

Временами он встречал людей, которых при других обстоятельствах мог назвать друзьями.

Но как только он покидал насиженное место, эти знакомые исчезали, будто стертые ластиком с листа реальности.

Они никому не позволял коснуться себя. По большей части предпочитал одиночество. Тревор думал, что если когда-нибудь он не сможет рисовать, он умрет. Эту возможность он всегда хранил запрятанной в уголке сознания: утешение веревки или бритвы, уверенность яда на полке, который только и ждет, чтобы его проглотили. Но, уходя, он никого не возьмет с собой.

День катился по кривой прямо в ад.

Смерть — последний шок боли и пустоты, цена, которую мы платим за все остальное.

Находясь в тюрьме, я знал: если меня выпустят, я продолжу убивать. А ещё я знал, что меня никогда не выпустят.

Иногда человек устаёт нести все то, что мир сваливает ему на голову. Плечи опускаются, спина сгибается, мышцы дрожат от усталости. Постепенно умирает надежда обрести облегчение. И тут необходимо решить, сбросить ли груз — или тащить его, пока не переломится хребет, как сухая ветка по осени.

Тран выпал из связывающих его ремней и медленно растворился в грудной клетке Джея. Огромное, грязное, радужное пятно проедало бетонный пол вокруг них. Глаза превратились в черные пещеры. Они давали жизнь червям, поколению за поколением, пока их тела не покрылись живым одеялом. Скоро их вычистили до костей: скульптура-загадка переливалась в темноте, дожидаясь, когда можно будет рассказать свою немую историю любви.