— Какого ***, Кенни?
— Ли, всё в порядке.
— Нет, Кен, ничего не в порядке.
— Это то, что я должен сделать. И ты знаешь это.
— Какого ***, Кенни?
— Ли, всё в порядке.
— Нет, Кен, ничего не в порядке.
— Это то, что я должен сделать. И ты знаешь это.
Ты хоть знаешь, каково это, — когда тебя избивают до полусмерти? Умиротворение. Я чувствовал умиротворение. Меня будто куда-то унесло, и я наблюдал за происходящим со стороны. А потом я очнулся, и ничего не изменилось. Я чувствую унижение, каждый день. Дак. Катя. Сарита. Ни мира. Ни покоя. Удары продолжают поступать.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесённом снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим «ты»
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
Сказать по правде — я устал. Я устал быть один. Устал в одиночестве гулять по улицам.
Не сын был мне нужен. Солдат, воин. Я думал, что им станет Джонатан, однако в нем осталось слишком много от демона. Он рос жестоким, неуправляемым, непредсказуемым. Ему с самого детства недоставало терпения и участия, чтобы следовать за мной и вести Конклав по намеченному пути. Тогда я повторил эксперимент на тебе. И снова неудача. Ты родился слишком нежным, не в меру сострадательным. Чувствовал боль других как свою собственную. Ревел, когда умирали твои питомцы. Пойми, сын мой… я любил тебя за эти качества, и они же сделали тебя ненужным.