Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ)

Другие цитаты по теме

Искусство быть скучным состоит в том, чтобы говорить обо всем.

Скука — это когда рядом нет людей, которые тебе нужны.

С некоторых пор я не выношу тех, с кем мне хоть чуточку скучно и из-за кого я могу потерять хоть секунду жизни.

Ежели кому неловко от молчания, так разговаривайте, а мне не хочется.

Скука – главный враг любых отношений.

Если два человека встречаются и беседуют, то цель этой беседы — не обменяться информацией или вызвать эмоции, а скрыть за словами ту пустоту, то молчание и одиночество, в которых человек существует.

Меня зовут Престон Марлоу. Знаете, когда я был маленьким, я хотел быть только военным. Наверное, это у нас семейное: мой отец воевал во Вьетнаме, а дед сражался с фашистами. Мне же не терпелось бороться за правду, справедливость и отстаивать американский образ жизни. По-настоящему я узнал, что такое армейская жизнь, только после того, как нас отправили в Европу. Как оказалось, война – довольно скучное занятие. По крайней мере в том случае, если ты застрял непонятно где в ожидании дальнейших приказов. Мне пришлось искать какое-то развлечение. И даже если бы я посадил этот вертолет на несколько метров левее, никто бы не заметил...

Возможно, всему виной моя скука. Скуки, подобно армейской, я не испытывал ни до, ни после, она тяжелым свинцом наливала каждую клеточку моего тела. Обычно скука ассоциируется с бездельем, но тут был совершенно другой случай, ведь пехотинец, проходящий боевую подготовку, не знает покоя с утра до позднего вечера, а затем спит как убитый. Ту скуку, о которой я говорю, порождала отрезанность от всего, что украшает жизнь, или возбуждает любопытство, или расширяет горизонты восприятия. Это была скука выполнения бесконечных задач, ничего не дающих ни уму, ни сердцу, скука приобретения навыков, без которых ты бы с радостью обошелся. Я научился шагать в ногу и поворачивать по команде, научился стрелять и держать себя в опрятном (по армейским стандартам) виде, в частности — заправлять койку, чистить сапоги, до блеска надраивать пуговицы и накручивать себе на ноги длинные полосы толстой, навозного цвета ткани, и все это — единственным положенным образом. Я научился все это делать, и даже делать хорошо, хотя и не видел в том особого смысла.

Я крепился и молчал. Я хотел подождать, пока не смогу изложить свою историю более драматично. Тут намечались кое-какие возможности, но ничего ещё не оформилось. Заговорив сейчас, я мог невзначай сказать правду; когда меня застигают врасплох, я обычно говорю правду, а что может быть скучнее?