Солнце — такой долгий ядерный взрыв,
Не согретый теплом этого света
И немного солнца мы прячем в ракетах.
Солнце — такой долгий ядерный взрыв,
Не согретый теплом этого света
И немного солнца мы прячем в ракетах.
Над нашей половиной мира ночь: ни вздоха, ни шороха.
Мы сладко спим, мы спим, как все, на бочке пороха.
Рассчитаться на первый-второй,
Спрятаться в разных углах
И сидеть под прицелом друг друга -
Мир в надёжных руках!
— Я Тэ Гон Шиль. Я солнце.
— Солнце? Если ты солнце, то я больше не хочу видеть утро снова.
– Ещё со времён Платона, все – Аристарх, Гиппарх, Птолемей – они все, все, пытались увязать свои наблюдения с круговыми орбитами. Но, что, если в небе прячется другая форма?
– Другая? Госпожа, нет формы идеальнее круга; вы сами нас этому учили.
– Я знаю, знаю, но предположим, на секунду, что совершенство круга нам мешает увидеть что-то за ним! Точно так же, как сияние Солнца мешает нам увидеть звёзды!.. Я должна всё начать сначала, с новым взглядом. Я должна. Я должна всё переосмыслить.
— Золотым век делает только золото, — усмехнулся Перикл, видя, что его учитель злится. — Боги здесь, разумеется, ни при чем. Они и вообще-то не имеют к нам никакого отношения — ведь это твои слова. Они, кажется, и вовсе не существуют. Все — материя, а над нею — Разум, возникший, как возникает огонь, от удара камня о камень. Пламень все сжигает, переплавляет, освещает, согревает, твердое делает жидким, жидкое газообразным. Достаточно, кажется, одного пламени, чтобы мир стал разнообразен. Верховный разум — не пламя ли, Анаксагор? Вот и сияющее солнце, бог мира и всего живого — только раскаленная каменная глыба — твои слова.