— Что это? — чуть повысив голос спросил Мэл.
— Атака! — Змей.
— Война, — я
— Что значит война? — попыталась встать Мэла. — Без предупреждения? Без поводов и ультиматумов?
— Именно так войны и начинаются, — мой спокойный ответ наемников изумил. — Ранним утром, темной ночью, жарким днем, в мирной тишине, за чашечкой чего-нибудь вкусного, во время сладкого сна малыша, или любовной прелюдии.
— В вашей поганой жизни, вам предстоит увидеть еще много такого, от чего будет судорожно сжиматься мочевой пузырь, — вещал тан. — Наша задача, сделать вашу психику устойчивой к различного рода дерьму, насколько это вообще возможно. И так, урок первый. Самый простой способ не свихнуться от страха — сосредоточиться на чем-то одном. Старайтесь игнорировать зудящее чувство в районе позвоночника. Вот например ситуация: вы стоите под дулом бластера. Что нужно делать в этом случае? — и тут же ответил на свой вопрос. — Нужно радоваться, что еще дышишь. Причем радоваться активно. Как только вы позволили страху перед смертью овладеть вами, вы проиграли.
— На чем мы остановились? — вернулся старый тан за стол.
Я не теряла даром времени и уже умяла половину своей порции.
— На пюрешечке, — пожала плечами, уплетая за обе щеки пюре из неизвестного мне овоща.
— Ох, подкидыш, подкидыш, — покачал старик головой. — Вроде и девка ничего, но, когда вижу, СКОЛЬКО ты жрешь, весь страстный порыв уходит.
Войну развязывают не народы, а правители. Не солдат надо винить, а того, кто тащит их на войну.
Вадим Кастрицкий — умный, талантливый, тонкий парень. Мне всегда с ним интересно, многому я у него научился. А вот вытащил бы он меня, раненого, с поля боя? Меня раньше это и не интересовало. А сейчас интересует. А Валега вытащит. Это я знаю... Или Сергей Веледницкий. Пошел бы я с ним в разведку? Не знаю. А с Валегой — хоть на край света. На войне узнаешь людей по-настоящему. Мне теперь это ясно. Она — как лакмусовая бумажка, как проявитель какой-то особенный. Валега вот читает по складам, в делении путается, не знает, сколько семью восемь, и спроси его, что такое социализм или родина, он, ей-богу ж, толком не объяснит: слишком для него трудно определяемые словами понятия. Но за эту родину — за меня, Игоря, за товарищей своих по полку, за свою покосившуюся хибарку где-то на Алтае — он будет драться до последнего патрона. А кончатся патроны — кулаками, зубами... вот это и есть русский человек. Сидя в окопах, он будет больше старшину ругать, чем немцев, а дойдет до дела — покажет себя. А делить, умножать и читать не по складам всегда научится, было б время и
желание...
Возьмем свой старый добрый рог и песню запоем,
Чтобы весь мир услышать мог, как в битву мы идем.
… Их много. Они умирают сотнями в пропастях, в волчьих ямах, приготовленных для здоровых и умных, на остатках колючей проволоки и кольев; они вмешиваются в правильные, разумные сражения и дерутся, как герои всегда впереди, всегда бесстрашные; но часто бьют своих. Они мне нравятся. Сейчас я только еще схожу с ума и оттого сижу и разговариваю с вами, а когда разум окончательно покинет меня, я выйду в поле – я выйду в поле, я кликну клич – я кликну клич, я соберу вокруг себя этих храбрецов, этих рыцарей без страха, и объявлю войну всему миру. Веселой толпой, с музыкой и песнями, мы войдем в города и села, и где мы пройдем, там все будет красно, там все будет кружиться и плясать, как огонь. Те, кто не умер, присоединятся к нам, и наша храбрая армия будет расти, как лавина, и очистит весь этот мир.
— Как глупо. Ты собираешься отказатся от жизни, которую чудом сохранил на поле боя?
— Именно потому, что она так тяжело мне досталась, я обязан это сделать.
Часто охватывает отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, что миф для многих, для большинства по-прежнему правдивее и сильнее фактов и самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда я сижу за письменным столом, я стремлюсь не только записать, восстановить, воссоздать действительность — хочу прорваться словом куда-то дальше. Чтобы это была и правда времени, и какая-то догадка о человеке вообще. Прорваться дальше. Дальше слов… Это редко удаётся. А вот миф туда прорывается. В подсознание…
И когда мать, у которой государство забрало сына и вернуло его в цинковом гробу, исступлённо, молитвенно кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб мой сын! А вас и вашу правду ненавижу!» — снова понимаешь: мы были не просто рабы, а романтики рабства. Только одна мать из тех ста, с которыми я встречалась, написала мне: «Это я убила своего сына! Я — рабыня, воспитала раба…»
Cлайд с цитатой