Парни могут быть дивами.
Правда в том, что все мы были когда-то безответно влюблены, и делали то, чего не стоило.
Парни могут быть дивами.
Правда в том, что все мы были когда-то безответно влюблены, и делали то, чего не стоило.
— Блейн, здесь нечего стесняться.
— Да, есть чего!
— Когда тебя застукали за твёрком — это просто как ночной кошмар.
— Блейн, здесь нечего стесняться.
— Да, есть чего!
— Когда тебя застукали за твёрком — это просто как ночной кошмар.
— Слушай, давай начистоту. Меня не волнуют ярлыки, кроме ярлыков на шмотках, которые я ворую.
— Не знаю, Сантана. Думаю, нам нужно с кем-то поговорить. Ну, со взрослым. Наши отношения меня здорово смущают.
— Тебя даже завтрак смущает.
— Да, иногда он сладкий, а иногда соленый. Если съесть завтрак в обед, что это будет?
Как странно все-таки устроен человек… Мы постоянно твердим: «Поскорей бы лето, ведь тогда можно одно, второе, третье...» Живём четырьмя-пятью тёплыми месяцами, не задумываясь о том, что жить и дышать полной грудью нужно не только в солнечные и погожие деньки, но и в самые суровые зимние метели. Ведь радость — она повсюду. Надо только суметь её рассмотреть, суметь найти и, в первую очередь, внутри себя.
— Нет, я здесь спать не буду, здесь же даже нет матраса!
— Если ты тяжело работать, ты уставать и спать без матраса.
У мистера Адамса было легкое отношение к деньгам — немного юмора и совсем уже мало уважения. В этом смысле он совсем не был похож на американца.
Настоящий американец готов отнестись юмористически ко всему на свете, но только не к деньгам.
Мне нравится и на коньках кататься,
и, черкая пером, не спать ночей.
Мне нравится в лицо врагу смеяться
и женщину нести через ручей.
Вгрызаюсь в книги и дрова таскаю,
грущу, чего-то смутного ищу,
и алыми морозными кусками
арбуза августовского хрущу.